Читать книгу - "Империя рассвета. Книги I–VI · пролог и главы I–LXXXIV - Джей Кристофф"

вода не помеха нашему роду, какой является вода пресная. Но Матери всё же нужно было место для сна.

Родня Фебы была среди тех, кто грузил припасы для нашего пути, но горцы вскоре направятся обратно в свои горы. Их марш займёт месяцы, а теперь, когда Дивоки повержены, мы не имели понятия, дозволят ли их Всематери дальнейшую впутанность в «дела низин». Идолопоклонниками они, может, и были, но когти и клыки ведьм плоти разят родичей крови быстро, как серебро, и их войско было бы подспорьем в грядущей битве. Но по всей вероятности, они выбыли из игры навсегда.

Последняя Лиат нахмурилась.

— Проклятые язычники.

— И о них вы тоже отзываетесь так нежно. — Жан-Франсуа обмакнул перо и поцокал языком. — Просто не могу вообразить, отчего бы им отрекаться от удовольствия вашего общества, мадемуазель Кастия.

Селин закатила глаза, но укол пропустила мимо ушей.

— Мы ждали следующего баркаса, глядя, как одинокая чайка кружит над головой. Феба пошла попрощаться с роднёй, целуя в обе щеки большую урфуил, Бринн а Киллах, и одаривая кузена Брендана и тётю Цинну прощальными объятиями. Старая Цинна баюкала на руках светловолосую девочку — мы узнали в ней мадемуазель Милу, малышку, спасённую Габриэлем и Диор в Авелине, ныне, по-видимому, удочерённую Дуннсарами. Маленькая девочка глядела на нас широко раскрытыми глазами, прижимая к груди тряпичную куклу, и подняла одну руку в прощании.

Рядом с нами глаза Марин снова были закрыты, тонкие плечи поникли. Накануне вечером она кормилась пленённой грязнокровкой, осушив несчастного до пепла, но Матерь всё ещё казалась страшно хрупкой; обессиленной тем долгим столетием в Вечернице.

Грааль стояла с Рейн, и обе то и дело касались друг друга, словно желая увериться, что другая рядом. Мы видели слабую улыбку на губах Диор всякий раз, как соприкасались кончики их пальцев, румянец, поднимавшийся на щеках принцессы в ответ. И всё же, когда Диор оглядела суетливые доки, светлая от любви улыбка угасла на её губах.

Она приметила мальчика, сидевшего среди бухт каната и провизии. Был он оссийского рода, лет, может, семи-восьми, грязноволос и веснушчат. Он глядел на работников, но нога его была примотана к лубку окровавленными тряпками, зелёные глаза замутнены болью.

Позволив пальцам соскользнуть с руки Рейн, Диор побрела к пареньку. Глаза его расширились, когда она присела перед ним, и всё движение вокруг неё замерло.

— Как тебя зовут, garçon?

Мальчик попытался ответить, но, столь сражённый, сумел лишь похлопать губами.

— Ваше прощение, Святая Дева.

Диор обернулась к высокому оссийцу, стоявшему среди ныне неподвижных докеров.

— Я его па, коли будет вам угодно. Звать его Финли.

— Финли. — Улыбаясь, Диор обернулась к пареньку. — Хорошее имя.

Мальчик заговорил, тихий от благоговения.

— Оно значит Славный Воин.

— Уверена, ты славнейший. Но, похоже, ты повредил ногу, Финли.

— Он сломал её, Святая Дева, — объяснил отец паренька, сняв шапку. — В нападении, стало быть. Когда пиявки швыряли свои валуны на улицы Ольдтунна.

— Они и Лэйни достали, — прошептал мальчик. — Их камни расплющили её.

Грааль коснулась его руки, мягко от печали.

— Это была твоя сестра?

— М-моя кошечка.

— Мне жаль. — Диор смахнула грязные рыжие волосы с его глаз. — Хотела бы я вернуть её тебе. Но я могу помочь тебе, Финли. Если ты позволишь? Можно мне взглянуть на твою ногу?

Паренёк посмотрел на отца, неуверенный. Но тот сказал лишь:

— Мужайся, мальчик.

И вот, встретив глаза Грааля, маленький Финли кивнул. Улыбаясь, Диор бережно потянулась, и мальчик поморщился, когда она размотала его сломанную ногу из лубка. Кожа его была ужасно вздута и в пятнах — зараза уже пускала корни. Сохраняя лицо каменным, Диор потянулась к поясу, и мальчик заскулил, когда она вытащила кинжал. Вокруг нас я увидела, как напряглась Феба, как смотрит Матерь Марин, как тишина опускается на доки.

И кончиком клинка Грааль уколола палец своей изувеченной руки.

Кровь ярко выступила на кончике её пальца; рубиновая жемчужина, блестящая в тусклом рассвете. Запах был дивный, опасный, словно занавес небес откатили назад и солнечный свет моей давно украденной юности вновь засиял на моём лице. И с шёпотом утешения Диор размазала свою кровь по той гнойной коже.

На миг всё осталось как было. Я видела, как докеры перешёптываются меж собой, обмениваются настороженными взглядами. Но на наших изумлённых глазах синяки на коже того ребёнка вдруг померкли, нездоровая бледность залилась здоровьем. И, широко раскрыв глаза, маленький Финли медленно встал, пробуя вес и глядя на отца в изумлении.

— Па, гляди, я починился!

— Сладчайший Спаситель… — прошептал мужчина, слёзы вскипали на его ресницах.

Шёпот этот разнёсся по докам, и весь народ вокруг Диор опускался теперь на колени. Каждый глаз сиял огнём веры, каждый язык выдыхал молитвы Всевышнему. Марин встретила наш взгляд, улыбка изгибала её губы, когда кто-то в толпе затянул гимн славе небес. Другие тянулись коснуться края плаща Диор, когда она поднялась на ноги, морские ветры трепали её пепельные волосы.

— …Святая Дева?

Диор обернулась, нашла в толпе женщину лет сорока с лишним. Тоже оссийка — лицо изборождено тяготами, одежда сера от каменной пыли, рука в окровавленной перевязи.

— Я бы не посмела просить, н-но…

— Конечно, — кивнула Диор. — Конечно, я помогу тебе.

Женщина прошептала благодарности, чуть не в слезах, когда Диор приподняла её руку, размотала грязную повязку. Рана была ужасна; впору кончиться ампутацией. И всё же, как и прежде, от прикосновения её святой крови недуги женщины исцелились.

Она вскричала, вознеся руку к небу и призывая в свидетели, моля, чтобы благословения Божьи пролились на голову девушки. Народ собирался теперь вокруг Диор, грязные руки протянуты. Они молили её исцелить их недуги — не только раны от нападения, но от самой жизни, толкаясь и тянясь в страстном желании просто быть рядом с ней.

Толпа стала буйной, и Феба, казалось, готова была вмешаться. Но Грааль покачала головой, показав закатной плясунье, что всё хорошо. И, с блистающим ножом, с протянутой окровавленной рукой, Диор Лашанс принялась развязывать всякую боль в том окровавленном битвой городе. Её святым касанием изувеченные члены делались целыми, раздробленные кости срастались, ослепшие глаза прозревали. Чудо за чудом творила она своей красной рукой, раз за разом полосуя палец и ладонь, — исцеляя их недуги, как бы это ни ранило её саму.

Солнце взбиралось выше, толпа всё не редела, час делался столь