Читать книгу - "Империя рассвета. Книги I–VI · пролог и главы I–LXXXIV - Джей Кристофф"

— Селин, — выдавили мы. — Л-лиат г-грозного Вулфрика.

— Вулфрик. Где брат наш по крови?

Мы стиснули зубы; души, что мы несли, теперь карабкались внутри нас, и одна громче прочих, вопя бесформенной яростью на ту, что погубила его.

— Он ушёл на последний покой, — прошептали мы, выползая на колени. — И Дженоа тоже.

Плечи Марин поникли при этих словах, и она прижала одну маленькую руку к груди. На миг почудилось, что она и впрямь дитя, — и с губ её сорвался стон такой скорби и боли, что сердце наше сжалось от этого звука. Я видела, как по её херувимским щекам катятся слёзы той самой крови, что она только что выпила из нашего ещё кровоточащего горла.

— Как?

Голос внутри меня взревел, требуя исповеди. Сокрушения. Но я подняла себя на ноги, истекая морской водой и кровью. И, укрепив собственную волю, я затолкала его обратно во тьму, где он обитал. Здесь хозяйкой была я, не он. Маленькая Гора — так звал меня папа. Железо ржавеет. Лёд тает. Но я была Селин Кастия.

И я была из камня.

— Дженоа оставил запись собственной кровью на полах Кэрнхема, — сказали мы ей. — Ждать слишком долго34. Ноша слишком тяжела. Но мы несём пламя, Матерь Марин. Учение мастера Вулфрика живёт во мне. — Я склонила нашу голову, и скорбь с утратой когтили теперь нашу грудь. — Мы… мы нашли её, Матерь. Отпрыска Небес. Ту, что разорвёт пелену и спасёт все наши проклятые души. Но я…

Тогда я закрыла наши глаза. Вина и страшная печаль были в моём шёпоте.

— Она пала в бою. Против Дивоков. Я пыталась с-спасти её, мы пытались… — Я застонала, изуродованные губы оттянулись от наших зубов. — О сладчайший и милосердный Боже, прости меня…

Но глаза Марин уже оставили меня, вновь уплывая к потолку высоко над нашими головами. И без единого слова она отвернулась. Она двигалась так, словно ей было больно, тело окоченело за долгие годы неподвижности, — и заковыляла меж тех вопящих статуй и захватанных грязью надгробий, добравшись до винтовой лестницы, что вела наверх, в Амат-ду-Миаг'дайр.

Слабые и томимые жаждой, мы последовали за ней, хромая ей вослед; маленькая бледная фигура, укутанная в гнилое чёрное, поднималась всё выше по ступеням. Раненые, морщась, мы тащились следом и наконец выбрались из смрада крови и поражения — в усыпальницу Девы-Матери наверху.

Стены были в трещинах, мозаики с Мишон и прочими Мучениками носили отметины битв в городе наверху. Но гробница Девы-Матери уцелела почти невредимой. Сработанная из мрамора, она была увенчана огромным изваянием из серебра, потускневшим от времени. Дева-Мать была изваяна возлежащей на ложе из черепов, а пляшущие херувимы и могучие серафимы стояли на страже с серебряными мечами. И перед той гробницей застыла Марин.

— Матерь? — прошептали мы.

— Она пребывает внутри, — молвила Марин. — Отпрыск Небес.

Мы кивнули, опустив глаза, с горьким вкусом провала на нашем языке.

— Погребальные обряды свершили три дня назад. Да дарует ей Всемогущий Бог вечный по…

— Глупица.

Я вскинула взгляд, и страх скрутил наш живот при гневе, что был в этом единственном слове.

— Слушай.

Я повиновалась, склонив голову, опустив глаза. Снаружи я слышала голоса — узники, пережившие штурм Мэргенна, рабы, освобождённые хитростью Диор. Песнь моря и одиноких чаек. Но затем, на потрескавшихся мраморных боках гробницы Девы-Матери, я услышала это. Тихое, но безошибочное. И если бы мёртвое сердце в нашей груди билось, оно непременно вырвалось бы из наших рёбер от радости.

Тук. Тук. Тук.

А затем, так тихо, словно ангел взывал с берега небес…

— Меня хоть кто-нибудь, мать вашу, слышит?

— Диор, — выдохнули мы. — Слава сладчайшему Богу и Деве-Матери, она жива!

Я не ведала ни как это вышло, ни почему, и не было мне дела ни до того, ни до другого. С бесформенным криком мы рванулись вперёд, готовые освободить её из той гробницы. Но крышка её была серебряной, многотонной — она сожгла бы наши руки в угли прежде, чем мы сумели бы её сдвинуть. И потому, глянув на Матерь Марин, осевшую теперь у стены, мы закричали, дикие и трясущиеся от радости.

— Мы приведём подмогу!

Мы вылетели из той гробницы, клянусь, несомые на крыльях надежды, какой я не знала прежде. Я видела, как она умирала, летописец. Шея сломана, как хворостина, в хватке Лилид Дивок, тело выставлено для прощания всему городу. Но теперь, невозможность, благословенное, невероятное чудо, — крик срывался с наших губ, пока мы неслись через Зал Корон, на ступени Дун-Мэргенна, и вопили во всю мощь наших лёгких.

— ОНА ВОСКРЕСЛА!

Люди оборачивались на нас, настороженные, испуганные, — ещё одно чудовище в городе, ими же почти разрушенном. Но среди множества в обломках и руинах двора дуна я увидела того, кого ещё узнавала. Хоакин Маренн. Бывший псарь из Авелина. Сообщник Диор в заговоре, что освободил рабов Дивоков от оков и вызволил весь этот город. Он стоял с горсткой других мужчин, у ног его был пёс — Элайна.

— Мсье Маренн! — взревели мы, бросаясь к нему.

— Мадемуазель Кастия, — отозвался он с тревогой в глазах. — Что слу…

— Диор воскресла! Грааль жив, ты понимаешь меня? Она восстала из мёртвых!

Глаза мальчишки расширились, и люди вокруг нас зароптали в неверии, осеняя себя колесом при моём богохульстве. Но мы стиснули его руку, впиваясь взглядом в его глаза.

— Приведи людей! Сколько только сыщешь! И поскорее!

Мы развернулись, метнувшись обратно к дуну. Велев псу остаться, Хоакин собрал горстку дюжих мсье, чьи ладони ещё несли ожоги клейм былого рабства. И, гонимые нашими криками, они пошли за нами через великие залы, вниз по скрытым каменным переходам твердыни Ниав Девятимечной. Я слышала, как за нами нарастает гул, — весть о моём откровении расходилась по городу. Хоакин бежал проворно рядом со мной, челюсть сжата, глаза широко раскрыты, — этот мальчишка, чью жизнь спасли отвага и жертва Диор. Я видела в нём то же, что горело во мне, — пламя веры, задушенное горем до единой искры, а теперь разгоравшееся обещанием того, что казалось утраченным навсегда.

Надежда.

В Амат-ду-Миаг'дайр мы вбежали, Хоакин и прочие клеймёные заняли места вокруг гробницы. Один дюжий малый вздрогнул, заметив Марин, безмолвно осевшую в углу и наблюдавшую глазами, тёмными, как грех. Но