Читать книгу - "Империя рассвета. Книги I–VI · пролог и главы I–LXXXIV - Джей Кристофф"

с впалыми глазами и скрюченным. Нет, Жеррар де Леон был высок, как я, и, без сомнения, столь же широк в молодости. Руки его были в морщинах, но не дрожали, когда он схватил клинок в спине Илона, повернув рукоять, и прошептал:

— Один день — львом…

Кремень высек искру, масло вспыхнуло, клинок наконец занялся огнём. Илон закричал, обернувшись к деду и вскрыв ему горло до кости. Я взревел, когда брызнула кровь, когда старик упал. Но то пламя занялось на ризах ангела, и Илон завыл теперь в ужасе.

Вокруг меня их голоса поднялись — то баронство рабов, воющее, пока огонь брал своё. Их хватка на мне ослабла, умы их сорвались с якоря, мука вампира волной прошла по его пастве. Он метался среди них, когти рассекали плоть, отрывали головы от шей, и все его верные были повергнуты на колени ужасом его.

Но не я.

Я поднялся из хаоса, нырнув через надгробия мужей, что построили этот город по велению дьявола, и выхватил Пьющую Пепел с пола. Илон сорвал горящие ризы с тела, волосы занялись теперь, клыкастая пасть раскрыта в вое такой боли, что сотряс трескающиеся своды наверху. И, пока я летел к нему, он впился в меня взглядом, глубоким, как вечность, и прошептал голосом, что едва не сломил меня.

— ПРОШУ, НЕ…

Пьющая Пепел запела, когда обрушилась, арией ярче, чем хор Эмпиреев. Она прошла сквозь плоть и кость, что выстояли тысячу лет, отсекши голову Илона от плеч. Раздался тогда звук, или, быть может, отсутствие его, — тишина столь глубокая, что казалась гимном. И, пока весь мир затаил дыхание, те тысяча лет взяли своё, и грозная рука Времени теперь схватила его. Безупречная плоть распалась, безупречная улыбка разрушилась, и Отец Шёпотов разлетелся так яростно, что меня отбросило, точно игрушку, точно мальчишку, и я врезался в плиты и провалился в черноту.

Я поднял голову, тело ныло, кости сломаны. Моргая, я посмотрел в небо, протирая изумлённые глаза. Хотя ещё царило лето, снег падал внутри того собора, опускаясь со стропил на паству внизу. Они оглядывались в изумлении, матери и девы, нищие и пекари, и чешуя спадала с их глаз. Ибо, конечно, это был не снег, падавший в Le Dôme в тот день, но пепел — пепел чудовища, что и построило, и поработило этот город, ныне сражённого в прах руками его сына.

И дочери.

Она лежала на спине в растекающейся луже красного, силясь дышать. Я, шатаясь, добрёл до Шарлотты, опускаясь теперь на колени, и здоровая рука сжала её руку.

— М-merci, к… к… — Она закашлялась, красным и капая. — …Кузен.

— Аарон! — взревел я.

Брат мой протолкался сквозь ошеломлённую толпу, синие глаза распахнуты.

— Помоги ей! — потребовал я.

Он кивнул, опустился на колени рядом со мной, поднял запястье и укусил глубоко. Паства медленно приходила теперь в чувство, женщины рыдали, дети плакали. Батист протолкался сквозь толпу, Лаки тоже, положив руку мне на плечо и сжав. Но глаза мои были прикованы к Шарлотте, когда Аарон прижал окровавленное запястье к её губам.

Но она отказалась глотать.

— Пей, — прошептал я. — Кровь исцелит твои раны.

Она покачала головой, отвернулась.

— Хватит к-крови.

— Этим людям ты нужна. Дед мёртв. Кто будет править этим домом, если не ты?

— Ты ведь не глупа, Lionne Cendrée? — спросил Аарон.

— Г-г-гори в аду. П-пиявка.

Взгляд Аарона метнулся к Лаклану.

— Понимаю, почему ты ей по душе.

— Шарли… — прошептал Лаклан.

Мой старый ученик стоял на коленях на плитах, кожа одежды залита кровью. Эгида его сияла вновь, свет его веры разгорелся теперь, когда хватка Илона была разбита.

— Я знаю твой стыд, Шарли, — пробормотал Лаклан, взяв руку кузины. — Твою ярость. Я знаю, каково это — быть использованным. Видеть, как твоё кровоточащее сердце оборачивают против тебя.

Он покачал головой, губы сжаты в нитку.

— И всё же лишь в падении нас учат летать. Эти последние несколько дней с тобой я снова и снова ловил себя на мысли, ради чего я живу. И, хотя те дни были ложью, я, кажется, всё же нашёл в них некую правду. И я гадаю…

Он сжал её окровавленные пальцы, тяжело сглотнув.

— Может, и ты тоже?

Шарлотта встретила взгляд Лаклана, кровь пузырилась на её губах, челюсть крепко стиснута. Была в кузине холодность, жестокая, как зимний рассвет. Но, пока она смотрела на Лаки, я видел, как тот иней теплеет, как лёд на ней трескается, точно витражное окно.

И, стиснув челюсть, шипя дыханием, Шарлотта кивнула.

Аарон вновь прижал запястье к её губам, и наконец она выпила, давясь его кровью, точно ядом. Хотя Аарон был лишь птенцом, он был внуком Никиты, Приора Дивок, и кровь его была достаточно глубока, чтобы оттащить Шарлотту хотя бы немного от берега смерти. Дыхание её пошло чуть легче. Цвет медленно вернулся на губы, скривившиеся в малейшей из улыбок, когда она глядела на Лаклана. И, похлопав Аарона по спине, я выволок себя на дрожащие ноги.

Сунув руку в плащ, я вынул трубку, набивая себе дозу, пока оглядывал хаос вокруг нас. Паства всё ещё была ошеломлена, всплывая из глубочайшего из кошмаров. Рука моя была сломана, плиты скользки от кровавого месива. Половина дедова двора была перебита в предсмертных судорогах Илона, его бедный шут Каспьен среди них. Идя по кровавому следу, я увидел тогда барона, распростёртого на ступенях алтаря, незрячий взгляд устремлён на Спасителя наверху. Дыша красным, я опустился на колени у деда, закрыл ему глаза. Я знал старика недолго, но всё же видел в нём нечто от себя, гадая, чем мы могли бы стать, если бы моя мама…

— Мама, — пробормотал я.

Я сунул руку под дедов плащ, и там я нашёл его: тонкую книгу в кожаном переплёте, герб нашего дома вытиснен на обложке с инициалами «А. Л.».

Дневник моей матери.

Я пролистнул страницы, пропитанные красным. Я увидел мамин почерк, выведенный больше тридцати лет назад и всё же бессмертный. И средь растекающихся чернил и крови я увидел имя.

Вулфрик.

— Габ?

Я обернулся на голос, втянув ещё одну грудь горьковато-сладкого тепла причастия. Аарон стоял с Батистом рядом, не совсем достаточно близко, чтобы коснуться. Лаклан стоял на коленях с Шарлоттой, её голова покоилась у него на коленях. Но он впился в меня подведёнными сурьмой зелёными глазами,