Читать книгу - "Империя рассвета. Книги I–VI · пролог и главы I–LXXXIV - Джей Кристофф"

— Столь смышлёный, что твоя так называемая добыча избила тебя едва не в кашу.

— Что ж. Не разбив нескольких голов, омлета не сделаешь.

Габриэль закинул одну длинную ногу на другую, скребя рваным ногтем засохшую кровь на коже одежды.

Аарон летел, точно копьё, приземлился, точно громовая стрела, и стены содрогнулись вокруг нас. Вся ярость в нём была теперь спущена с цепи — мысль, что это чудовище поработило его Батиста, чистый ужас целого города, удержанного в рабстве. Но более и сильнее всего, думаю, я знал истинное сердце его ярости. Это был ведь Илон. Отец Шёпотов. И прародитель, или прапрародитель, или что-то в этом роде, вампира, что породил Аарона. Мой брат никогда не встречал чудовище, что соблазнило его маму, — тот ублюдок был сражён годами раньше. Но в корне всего, в сердце всего, Отец Шёпотов был прародителем всех страданий Аарона.

Древний поднял руку, и Эпитафия запела, отсекши руку Илона у локтя. Хватка его на мне ослабла, и я упал, и каждый рот в соборе раскрылся теперь в одном долгом вое боли. Илон хлестнул другой рукой — удар столь ужасный, что отправил Аарона сквозь один из высоких, как деревья, столпов, державших потолок. Древний камень разлетелся, точно дешёвая посуда, осколки впились в море рабов, и все они взревели яростью Илона, пока своды стонали. Аарон перекатился на ноги, забрызганный кровью, Эпитафия всё ещё в кулаке.

Илон стоял у алтаря, разбитое витражное стекло увивало его цветом пламени. Хотя правая его рука была отрублена у локтя, ризы забрызганы кровью, всё же его была грозная красота — Ангел Огня явлен, говорящий десятью тысячами ртов.

— Я ЧУЮ МОЮ КРОВЬ В ТЕБЕ, ДИТЯ.

Аарон поднял Эпитафию, улыбаясь над её окровавленным лезвием.

— Я твою тоже чую.

— ВЕСЬ ЭТОТ ГОРОД — МОЙ, МАЛЕНЬКИЙ ЮНЕЦ. ГЛУПЕЦ ТЫ, ЧТО БРОСАЕШЬ МНЕ ВЫЗОВ В НЁМ В ОДИНОЧКУ.

— Но я никогда не в одиночку.

Сунув руку в плащ, Аарон вынул длинный свёрток в промасленной ткани и швырнул его ко мне. Я поднялся с расколотых ступеней, поймал рукоять, губы скривились. Темнейшие часы моей жизни озаряла тяжесть того клинка в моей руке, и этот не был исключением: я отбросил промасленную ткань и улыбнулся серебряной деве в моих руках.

«Это н-н-н-не ангел, Габриэль. Об-б-братно в ад отправим его».

Аарон бросился на Илона, Эпитафия высоко поднята. Я метнулся к флангу вампира, Пьющая Пепел зажата в одной здоровой руке. У меня не было времени помазать её клинок последним фиалом крови Диор, всё ещё спрятанным в подоле воротника. Но мне нужна была та кровь, чтобы сразить Фабьена, и к тому же — это был древний Шёпот, не Железносерд. Клинок Аарона прошёл сквозь локоть Илона, как моча сквозь снег, и я намеревался быстро покончить с этим ублюдком, сражаясь бок о бок с братом, как не делали мы со времён нашей победы при Близнецах.

В своей башне Последний угодник-среброносец тихо вздохнул.

— Но, как я говорю, летописец… сражаясь с Шёпотами, сердце своё ты не вполне зовёшь своим. А Илон владел каждым сердцем в том городе.

Это была девочка. Лет, может, десяти. Длинные чёрные волосы, как у моей Пейшенс, в нарядном красном церковном платьице. Она шагнула из толпы и бросилась меж вампиром и мной, крича во всю глотку: «Не трогай ангела!»

Мой натиск дрогнул, и больше горожан поднималось теперь, бросаясь в брешь меж Илоном и нами с Аароном. Весь собор пробудился, точно ото сна, тысячи голосов вскричали в ужасе, сотни рук потянулись ко мне. Я не сумел бы сразить их всех, даже если бы посмел, а я, конечно, не смел — это были невинные, порабощённые кровью Илона. И всё же они дрались, как одержимые дьяволом, матери и девы, священники и нищие, валя меня наземь, и рёв Аарона потонул под грохотом их ярости.

— В СЕРДЦЕ КАЖДОГО ОТЦА.

Илон смотрел на меня в давке, говоря наконец своим собственным, бездонно-глубоким голосом.

— В ДЫХАНИИ КАЖДОГО МЛАДЕНЦА.

Он шагнул ко мне, окровавленная рука поднялась.

— В КАЖДОЙ ГРЁЗЕ И КАПЛЕ МОИХ ВЛАДЕНИЙ ПРЕБЫВАЮ Я.

Бледнокровки обладают силой десяти мужей, летописец. Отродье Дивок — силой десятков. И всё же там, в чреве Le Dôme, мы с Аароном стояли против тысяч. Они вырвали Пьющую Пепел из моих рук, пригвоздив меня, точно муху, в паутине хватающих рук и лопочущих ртов. Я взревел в непокорстве, и сердце моё скрутило, когда я увидел среди них Лаклана: мой старый ученик схватил мою здоровую руку хваткой, точно железной. Батист был среди тех, кто нападал на Аарона, — сотни невинных тел бросались на моего друга.

Море плоти задрожало теперь, расступаясь, точно занавес. И предо мной навис тот монстр, тот змей, тот Шёпот, вновь протягивая своё окровавленное запястье.

— ПО МОЕМУ СЛОВУ ПОЛОЖИЛ ТВОЙ ПРЕДОК ОСНОВАНИЕ СЕГО ГОРОДА. ПО МОЕЙ ВОЛЕ БЫЛА СИЯ ЦЕРКОВЬ ВОЗДВИГНУТА ИЗ ПРАХА. — Илон вздохнул, низко и долго. — Я ЛЮБЛЮ ЭТОТ ГОРОД, ГАБРИЭЛЬ ДЕ ЛЕОН. И ТЫ ПОЛЮБИШЬ.

— А любишь ли ты его настолько, чтобы умереть за него?

Голос дрожал — не от страха или печали, но от ярости. Глянув за плечо чудовища, я увидел кузину, поднимавшуюся позади него. Лицо Шарлотты было искажено ненавистью, единственный её здоровый глаз пылал истиной, столь долго отрицаемой, размазанной липко и красно по её оскалу. Я понял, что, выбив кровь Диор из моей руки, Илон разбрызгал её — по скамьям, по полу, и несколько капель попали в людей в переднем ряду: Шарлотту, шута, дедушку. Та кровь была размазана теперь по её губам. И в руках она держала свой меч, Светоносицу, лезвие уже смазано маслом, когда она вонзила его насквозь в спину вампира.

Светоносица была выкована гением, верно, но это был не клинок из зачарованной звёздной стали. И, хотя он пронзил сердце Илона, Шарлотта не высекла искру, дабы не предупредить цель о своём приближении. Она повернула рукоять, чтобы воспламенить, но с рёвом вампир крутанулся, ударив когтями, и Шарлотта пролетела сквозь море прихожан с воплем. Илон пошатнулся, медленно поворачиваясь, тянясь назад красными когтями, чтобы вырвать клинок из позвоночника.

Но сквозь давку людей поднялся ещё один лев.

Понятия не имею, чего я ожидал, когда встретил его. Когда я был мальчишкой, дедушка был фигурой далёкой ненависти — злым старым псом, что украл право рождения моей мамы. Но он не был мешком костей,