Читать книгу - "Империя рассвета. Книги I–VI · пролог и главы I–LXXXIV - Джей Кристофф"

ближе, оседая на колени перед моим новым Богом. Отец Шёпотов улыбался мне сверху, точно конец всего сущего, сладкое забвение в его глазах, когда он поднял то кровоточащее запястье к моим губам.

— ПЕЙ И БУДЬ МОИМ.

Я ухватился левой рукой, плоть его гладкая и прохладная, как фарфор. А правой я разорвал подол рубахи, поднимаясь теперь, губы оттянулись от клыков, и я махнул тем фиалом благословенной крови прямо в безупречную улыбку этого ублюдка.

И стремительный, как серебро, он меня остановил.

Я едва увидел его движение — так быстро, что он размыл пятно в воздухе. Рука его схватила мою, и я закричал, когда кости мои раскрошились в порошок. Илон вздёрнул меня к небу, мука потекла по сломанной руке, и фиал выпал из бесчувственных пальцев. В отчаянии я поймал его другой рукой, надломил горлышко, намереваясь швырнуть ему в лицо. Но быстрее, чем я мог уследить, он отбил мой удар. Я вскрикнул, когда фиал разбился и та святая кровь брызнула — не на Илона, а на скамьи, плиты, людей в переднем ряду. И с нечестивой силой древний отшвырнул меня назад, и я врезался в алтарь так сильно, что тот раскололся надвое.

Я боролся с тьмой, заставляя глаза открыться. Окровавленный и сломленный, я лежал на тех плитах, изрезанных именами моих предков, гадая, не станет ли это место моей гробницей. Но Илон навис надо мной, силуэт в свете свечей, намеренный не прикончить, но поработить меня. Схватив меня за горло окровавленными руками, вампир улыбнулся.

— ВЕСЬ ЭТОТ ГОРОД — МОЙ, — говорили тысячи вокруг нас. — КАЖДАЯ МАТЬ, КАЖДОЕ ДИТЯ, КАЖДОЕ ТЕЛО В ЛЕОНЕ, ЧТО ЕЩЁ ДЫШИТ.

Я прохрипел, ухитрившись прошептать сквозь муку:

— Жаль, что сам он не д-дышит…

Вампир моргнул, безмолвный вопрос в бездонных глазах. И в ответ витражный портрет Гавриила за нами разлетелся на тысячу сверкающих осколков, и сквозь ту острую брешь влетел ещё один ангел, и имя его сорвалось с моих окровавленных губ.

— Аарон…

Он нёсся, точно стрела, плащ полуночной синевы и локоны спрядённого золота струились позади. В руках — всё ещё чёрных и обугленных от чернил Лаклана — он держал Эпитафию, меч грозного Никиты, взятый из ещё тёплого пепла того древнего. И, намеренный прибавить к своему счёту ещё одного старейшего, Аарон обрушил тот страшный клинок прямо на горло Илона.

— Как?

Последний угодник-среброносец моргнул над кубком, осушив остаток, прежде чем ответить.

— Как — что, Честейн?

— Как де Косте узнал, что ты в нужде? — потребовал вампир. — И после кровавого расставания меж вами зачем он вообще вернулся в город?

— Он и не уходил.

Жан-Франсуа моргнул, перо его вновь застыло. Габриэль взял бутылку Монэ, вылив остаток в золотой кубок. И, откинувшись в кресле, со скрипом кожи, Последний угодник-среброносец вздохнул, чело наморщено в раздумье.

— Слушай… трудно передать простыми словами, каково всё это было. Оглядываясь теперь назад, это как… щуриться сквозь дым. Быть пьяным, не выпив. Вампиры крови Восс умеют читать мысли и имеют кожу из железа. Дивоки могут сломить волю своим Хлыстом и сломать сталь голыми руками. Вы, Честейны, говорите языками зверей и движетесь быстрее соколиных крыльев. Но Илон…

Габриэль покачал головой.

— Недаром их зовут Шёпотами, летописец. Их тонкость… трудно объяснить. В присутствии их старейших твои чувства уже не вполне твои. С тех пор как мы вошли в Леон, каждая часть нас — наши страхи, наши сомнения, наши желания — всё было закручено туже. Быстрее к ярости. К жажде. К похоти. Неправильность в самом воздухе, но невозможно ткнуть пальцем. Когда мы с Аароном были инициатами в Ордене, старый Серорук подытожил, каково это — сражаться с Илонами. Охотник, что не может довериться своему сердцу, не может довериться ничему.

— Но, коли охотнику везёт, есть вещи, на которые он всегда может положиться. И уж в чём, а в выборе друзей мне, холоднокровка, везло всегда.

Габриэль поднял кубок, глотнул глубоко.

— Я был подозрителен с тех пор, как нашёл шута в погребе, — увидел воск, которым были запечатаны те бутылки Vin de León, ещё когда их закладывала моя бабушка. Крошащийся от возраста. Красный. Но бутылки, что откупорили для нас на пиру, бутылки, что принесла мне Одетта в будуар, были запечатаны белым.

— Цветов, чтобы окрасить его, не осталось, — пробормотал Жан-Франсуа.

— Тот воск был новым, — кивнул Габриэль. — Кто-то подменял вино. Моя тревога углубилась, когда Лаки начал заигрывать с Шарлоттой. Повторяя те слова из проповеди епископа Сантьяго, слово в слово. Сам Сантьяго вздрогнул, когда я прижал ладонь к его коже, как вздрогнул бы любой раб от прикосновения серебра. Но к тому времени я уже знал, что нечто поистине гнилое разлагается в костях того города.

— Откуда?

— Батист. Я видел, как они с Аароном отказались от всего, что знали, лишь бы быть вместе. Их любовь горела достаточно ярко, чтобы бросить вызов самому Черносерду. И я должен был поверить, что он добровольно предаст свет своей жизни ради укуса? Невозможно.

Габриэль покачал головой.

— Нахер невозможно.

— А я-то думал, ты валял дурака, рассказывая Аарону об измене.

— Не дурака, холоднокровка. Просто ублюдка. Первое, что я сказал Аарону в конюшне, — что он был прав. Зло и впрямь обитало в сердце того города. Оттуда мы и состряпали наш план.

— Вы разыграли драку.

— Разумеется, разыграли. Притворившись, будто единственного моего ещё не отравленного союзника у меня отняли. Это сделало меня уязвимым с виду. Одиноким. — Габриэль покрутил ножку кубка, губы скривились. — Умный лев притворяется слабым, чтобы выманить добычу.

— Но как де Косте вернул свой клинок? — рявкнул маркиз. — Он был заперт в оружейной, и ключ был лишь у твоей кузины!

— Он вышиб эту гребаную дверь, разумеется.

— Но как он вошёл в замок без приглашения?

— Я его пригласил.

Вампир нахмурился, тёмные глаза вспыхнули. Габриэль лишь пожал плечами.

— В конце концов, это был и мой замок тоже. Дедушка объявил это перед всем своим двором.

Вампир моргнул, пролистнув том назад и зачитав вслух:

— Мой дом — твой, Габриэль.

Жан-Франсуа откинулся в кресле. Глаза его были прикованы к угоднику-среброносцу, тлея теперь, пока Габриэль поднимал кубок, делая ещё глоток. И, покачав головой, летописец провёл пером по изогнутым губам.

— Признай, — усмехнулся Габриэль. — Может, я и ублюдок.