Читать книгу - "Империя рассвета. Книги I–VI · пролог и главы I–LXXXIV - Джей Кристофф"

и тяжесть вся в твоей голове, и в конце концов тот ужасный выбор всегда твой. Только твой. Всякий трубочный наркоман или забулдыга скажет тебе, летописец; единственное оружие в войне против себя самого — это ты сам.

Последний Угодник-среброносец покачал головой и вздохнул.

— Разумеется, я был один.

II

ЧЕМ МЫ БЫЛИ

Есть тьма в моей любви.

Когда мой Вулфрик со мною, мне кажется, будто под небом нет никого другого. Лёжа в его объятиях, я боюсь, что сердце моё разорвётся. Но порой я застаю его глядящим на меня с такой скорбью в глазах, что это рассекает самую мою душу. И порой, когда он любит меня, после он плачет.

Мой Вулфрик говорит, что я спасла его и весь мир, но не говорит, от чего. Он говорит о нарушенных клятвах и оставленном долге и спрашивает, считаю ли я его добрым человеком. Я отвечаю, что не отдала бы ему своё сердце, будь оно иначе. Но затем он смотрит на север, через океан, и тень находит на него, и он не говорит мне, отчего.

Есть тьма в моей любви.

И она меня страшит.

— КАЖДЫЙ ДЕНЬ мы странствовали на восток, летописец, и каждую ночь я разбирал ещё немного из дневника мамы, вытягивая кровь со страниц и размышляя над загадкой её слов. Чего бы я только не отдал за несколько минут, чтобы поговорить с нею. Спросить всё, что хотел узнать, но более того — сказать ей, как я сожалею. Ей было всего семнадцать, когда она встретила моего отца. Ни малейшего понятия о паутине, в которую её втягивали, ни о чудовище, что её плело.

— Читая мамины рассказы о нём, поначалу я ощущал к Вулфрику лишь презрение. Но чем больше я читал, тем больше гадал, не питал ли он в некотором роде к ней истинной привязанности. То, как мама писала о нём, звучало так, будто Вулфрик желал отложить свои обязанности перед Эсани и искать жизни с нею. Это было глупо, и я это знал, — всякая бессмертная любовь увянет вместе со смертной возлюбленной. Но он, похоже, был раздираем, и я гадал, отчего. Эсани были фанатиками. Селин была послушницей Вулфрика, и она была одержима их извращением Веры. Идеалом искупления душ внутри неё и всей империи вдобавок.

Вправду ли Вулфрик подумывал оставить те обязанности ради любви к моей матери?

И как нарушение его клятв спасло бы его или мир?

Быть может, он был просто безумен, как был безумен Дженоа.

Богу ведомо, я мог это понять…

Минуло ещё три недели, и жажда держала меня за горло. Мы были уже почти в Элидэне — тени гор Орхом пятнали восточный горизонт. Наши солдаты были в неплохом духе, если учесть всё, и их держали в боевой готовности сочетанием утренних учений под началом Лаки и Шарлотты и ночных нападений порченых. Не было в них ни строя, ни согласованности — это были изголодавшиеся грязнокровки, слишком сгнившие, чтобы понимать что-либо, кроме пищи и жажды. Но стычки держали людей острыми, а Лаки, Аарона и меня — хорошо снабжёнными кровью.

И всё же Аарону было не по себе. Хоть меж ним и Батистом всё и стало чуть лучше, до хорошего было далеко. Присутствие Фернандо Кортеса в нашей армии уж точно не помогало, и хоть Аарон и знал, что Батист был под чарами крови Илона, когда путался с кузнечным мастером, мой брат питал мало нежности к человеку, что наставил ему рога. Быть может, мудрее было бы оставить Кортеса в Леоне, но обслуживать те чудесные механические луки для силы такого размера требовало малой армии чёрнопалых, а нам понадобится всякое преимущество, когда мы сойдёмся с Фабьеном.

Но, по правде, Кортес не был настоящей загвоздкой. Батист всё ещё хотел того, что Аарон отказывался давать. И из страха поддаться тому желанию Аарон держал расстояние от человека, которого любил больше всего на земле.

Сердце разрывалось на это смотреть.

Быть рядом с Лакланом и Шарлоттой было не намного легче. Моя кузина явно была неравнодушна к моему старому подмастерью, а Лаки был сражён так сильно, как любой мужчина, какого я видел, бедняга. Но меж ними и всяким шансом на радость стояла клятва, что дал Лаки.

Себе. Ордену. Богу.

Лаклана вырастили чудовища. Единственный смертный сын Толиева Дивока. Вступление в Ordo Argent сделало больше, чем спасло его жизнь, — оно спасло его душу. Шарлотта была набожной женщиной, и я знал свою кузину достаточно, чтобы понимать: она никогда не попросит Лаклана предать святую клятву. И потому эти двое плясали вокруг друг друга, точно порох и пламя, в совершенном ужасе пред тем, что могло случиться, коснись они друг друга.

Я сидел в седле Аржена в тот день, впереди нашей колонны, трубка у губ. Аарон ехал подле меня на Затмении, бледный и величавый. Он был укутан в плащ чёрного и полночно-синего, ворот зашнурован вокруг лица, видны лишь ледяно-синие глаза.

— Как поживает твой клинок?

Я глянул на брата искоса, но он не встретил моего взгляда, изучая дальние предгорья. Я выдохнул красный дым, отвечая, и похлопал по эфесу Пьющей Пепел.

— Достаточно хорошо. Мсье Кортес делает добрую работу.

Долгое молчание набухло, прежде чем Аарон ответил.

— Так я слышал.

Я выругался, быстро уводя в сторону от темы кузнечного мастера. — Не безупречную работу, заметь. Пью всё ещё путается, где и когда она. Я стараюсь проговаривать с ней это как могу, но ей тяжело. Часть её понимает, что она забывает, но не то, что́ забыла. И ей разрывает сердце знать, что она не та, что прежде.

— Никто из нас не тот, что прежде, брат.

— Печально, но верно. — Я кивнул, затягиваясь трубкой. — Но она выдержит курс. Сделает, что нужно сделать, какой бы ни была цена. Она видала дороги и потяжелее этой, а нам осталось теперь недалеко. Мне лишь нужно продержаться достаточно долго, чтобы покончить с Фабьеном, а после…

— Ты о ней.

— …а?

Аарон встретил тогда мой взгляд, ледяно-синее в красной кайме. — Ты о том, что Пьющей Пепел лишь нужно продержаться достаточно долго, чтобы покончить с Фабьеном.

— …Я так и сказал, разве нет?

Те холодные глаза вернулись к дальним холмам, сузившись теперь.

— Ты ужас как много куришь.

— И что с того?

—