Читать книгу - "Империя рассвета. Книги I–VI · пролог и главы I–LXXXIV - Джей Кристофф"

обнаружил, что захвачен битвой, и перо стремительно текло, покуда Селин говорила. Но тишина зазвенела теперь, прерываемая лишь бегом реки, и он поднял взгляд, выгнув бровь.

— Чего же вы страшились, мадемуазель Кастия?

Селин всё ещё была нема. Ноги её были скрещены под нею на маслянистом камне, локти на коленях, пальцы домиком у губ. Она казалась тогда статуей — неким чудовищным шедевром из алебастра и чернил, и хоть она и молчала, Жан-Франсуа гадал, не говорит ли она с теми, кто у неё в голове.

— Мадемуазель Каст…

— Мой дед был гением. Мне больно это говорить. Но Фабьен Восс, быть может, был самым изобретательным военным умом, какой знал этот мир. В ночи до гибели дней породить порченого было источником позора в обществе кровной родни. И более того — опасностью. Мы ведь обитали втайне. А произвести на свет уродливого идиота, не способного понять ничего, кроме голода, могло лишь навлечь беду к твоему порогу. Порченых попросту убивали, когда они вставали. Неудобство, конфуз, прискорбный, но неизбежный побочный плод вампирского состояния.

Но когда число их вздулось после того, как угасла дневная звезда, именно Фабьен первым узрел их полезность. И именно Фабьен всегда применял их с величайшим действием. Грязнокровки — создания-идиоты, видите ли. Они идут туда, где пища, они трепещут пред роднёй старше и сильнее, но большинство им недостаёт ума, чтобы понять сложные приказы. Даже после успехов моего деда в Нордлунде кровавые владыки иных линий всё ещё применяли их как простую ударную силу. Корм для пушек, зерно для мельницы. Но через свои дары Восс способны говорить напрямую с разумом порченого, летописец. Они не только могут отдавать приказы, какие поймёт даже самый разложившийся грязнокровка, — они могут делать это телепатически, через всё поле боя. И, прорезая свой путь в гору сквозь тот хаос, мы начали осознавать, что это вовсе не хаос, а жуткий, кричащий, кровавый балет, направляемый скрытыми и всевидящими руками.

Средь орды порченых были высококровки. Бледные фигуры с глазами из стали и кожей из железа. Они не сражались, если их не вынуждали, предпочитая давать грязнокровкам убивать за них. Но они всегда присутствовали средь толп порченых; гнали их вперёд и оттягивали назад, обманывали и обходили с флангов, заманивали и истребляли, движимые умом, какого не сумела бы собрать ни одна родня в одиночку. Глядя на картину целиком сверху, мы видели, что порченые движутся, точно великие стаи ласточек, какие я видела маленькой девочкой; кружащие, перекатывающиеся и режущие небеса над нашей деревней. И мы осознали, что каждый высококровка — лишь единая нить в огромной паутине, единый стежок в великом телепатическом гобелене, единая струна в грандиозном и ужасном оркестре, что играл реквием по миру.

И я знала дирижёра, писавшего напев.

— Держать! Держать здесь!

Знакомый голос поднялся над гвалтом впереди, и наше сердце запело.

— ДЕРЖАТЬ СТРОЙ, БРАТЬЯ!

Прыгая по крышам, мы прорезали стайку грязнокровок. И, метнувшись через укрытую снегом черепицу, мы глянули вниз, на омытый кровью булыжник.

Маленькая площадь; стык четырёх извилистых городских дорог, каждая заграждена наспех сваленными брусьями или измученными людьми. Их окровавленные котты были начертаны гербом Грааля либо единорогом и мечами Императора Александра. Брошенные доходные дома высились повсюду вокруг них, каменный фонтан, что когда-то, верно, был Ангелом Санаилом, стоял в сердце площади, ныне разбитый на куски. И подле того сломанного ангела, под прикрытием ведьмы плоти Дуннсар и её пригожей Принцессы Рейн, мы увидели…

— Диор!

Грааль стояла на коленях подле павшего солдата в золотой ливрее Императора. В одной руке она держала окровавленный кинжал, а другую прижимала к его истерзанному горлу. Но когда мы окликнули, она подняла взгляд, синие глаза сияли в маске из крови и пепла.

— Селин!

— Что ты делаешь?

— Да по-быстрому пивка с блядями перед мессой, на что это, блядь, по-твоему, похоже?

— Я о том, зачем ты рвёшься вперёд? Ты окружена со всех сто…

— Нам нужно добраться до моста! У гарнизона приказ взорвать его, если будет похоже, что его захватят! Если тот пролёт падёт, у нас не будет пути в Рив-Кёр!

— Взорвать…

Мы глянули поверх высоких крыш, сквозь дым и снег, в самую гущу битвы. Войска Императора бились отважно, и свет горящих колёс, вздымаемых боевыми священниками, резал мрак, пламя и серебро рассекали Мёртвый прилив. Но всё же их теснили назад, в гору, неумолимо, к великой каменной привратной крепости, стерегущей вход на тот последний мост. С нашей высоты мы видели теперь людей за работой за теми вратами; толстые пеньковые канаты змеились вниз по опорам. Под арками, притянутые, мы видели бочки, обвязанные ещё пеньковой бечевой. И наконец понимание того, что разнесло прочие мосты Августина на куски, окатило нас, точно холодная вода.

Не кулаки Бога, но…

— Чёрный игнис, — шепнули мы.

Мы видели мудрость в этом. И страшную дилемму тоже. Если защитники Августина разрушат последний мост в город, прежде чем Несметный Легион проломит те врата, они отрежут единственный путь Вечного Короля в Рив-Кёр. Но они отрежут и последний путь из города, и всякий шанс на собственное спасение…

— Они бьются за него три дня! — вскричала Диор. — Если их вынудят его разрушить, Августин будет полностью отрезан, мы должны им помочь!

Солдат, на коего Диор возложила окровавленные руки, поднялся из снега, глядя на неё в оторопи. Он был мал и косоглаз, едва больше мальчишки, его хауберк и меч ещё были свежи из кузни. Приглядевшись, мы увидели десятки новых лиц среди её отряда; большинство были облачены в окровавленные золотые котты Императора, но и в горожанах недостатка не было. Диор, очевидно, пробивалась сквозь кровавые улицы к последнему мосту — слепой, спотыкающийся выпад сквозь хаос, прежде чем сгинет всякая надежда. Но она всё же находила время спасти всякого невинного, какого встречала по пути, вырывая их из когтей смерти собственной алой рукой.

Боже, каким чудом она была…

— Где, мать вашу, Марин? — взревела она. — Мы по пизду в порченых!

— Хоакин нашёл её! Она идёт!

— Что ж, мы не можем ждать! Сумерки близятся, а после заката они станут вдвое сильнее! Эти улицы — гребаный лабиринт, мы тут ни хрена не видим. Можешь показать нам дорогу?

— Всегда.

Диор поднялась на ноги, глядя на солдат вокруг себя. Огонь в ней горел с яркостью, какой мы прежде не видели; будто вся та бесконечная, неуёмная энергия, что