Читать книгу - "Они придут - Альбина Равилевна Нурисламова"

Связь стала прерываться. В трубке заквакало, зашуршало.

— Мама, я тебя плохо слышу! Мам?

Все стихло. Лена отвела руку с телефоном от уха. От услышанного было не по себе. Хватит с нее, погостила — и будет. Лена решила, что уедет прямо сейчас. На кладбище по пути обратно в город заедет, еще не совсем стемнело, время есть. А ночевать в этом жутком доме не станет. Что вообще за нелепая идея была — приехать? Вероятно, после болезни соображает она худо.

Лена повернулась к двери, чтобы выйти, — и увидела, что та закрыта.

От ветра захлопнуться не могла, сама Лена дверь не запирала, значит…

С левой стороны она заметила движение. Там стоял трельяж, неуклюжая конструкция из трех зеркал: боковые отражали Лену, как положено, а вот центральное…

У Лены закружилась голова.

В центральном зеркале она видела себя со спины. Лена стояла лицом к нему, но отражение показывало её затылок. Лена попятилась — и отражение в центре тоже сделало шаг. Но не от нее, а к ней, спиной вперед, сокращая дистанцию.

В это же самое мгновение в боковых зеркалах другие отражения начали медленно поворачивать головы. Да и та Лена, что стояла спиной в центре, тоже стала разворачиваться.

«Не может быть. Это сон», — беспомощно подумала Лена.

Она все еще в больнице, так и не очнулась после операции. Или пришла в себя, но под влиянием анестезии мозг выкидывает коленца.

Телефон звонил. Лена, двигаясь, как механическая кукла, ответила на вызов.

— Лена, ты что-то пропала! Уходи оттуда, дочка, дурное там место. Я слыхала, в зеркала вообще долго смотреть нельзя, а уж если старуха туда поймала тварь какую-то, то уж точно. — Мать умолкла, а потом злорадно произнесла: — А вообще забудь. Все равно поздно уже. Попалась птичка в сети!

Лена вскрикнула и выронила трубку. Кто говорил с ней маминым голосом?!

Она завертелась на месте — и десятки ее отражений тоже задвигались, но только вразнобой. Задергались, словно их била судорога, тела искривлялись, лица скалились в улыбках, похожих на саркастические, глумливые гримасы.

Лена закричала, закрыла ладонями глаза. Она ничего не соображала от ужаса. Такого не могло происходить — почему же происходит?!

Некоторое время молодая женщина стояла, не видя ничего, окунувшись в темноту. А потом решилась отнять руки от лица. Теперь отражения почти во всех зеркалах были нормальными, послушно повторяли Ленины движения: она повернула голову — и они повернули, Лена убрала прядь со лба, облизнула губы — и они следом.

«Почти во всех» — это потому, что в трельяже отражения были иными.

В правом Лена увидела своего отца. Она плохо его помнила, в последний раз они виделись, когда Лена была подростком, а после развода родителей не встречались ни разу. И на похороны к нему Лена с мамой не ездили.

Но все же на старых снимках она его видела не раз — и тот, кого она увидела в зеркале, был пародией на симпатичного парня с правильными, выразительными чертами лица. Фигура, облаченная в белую рубашку, черный пиджак и брюки, вероятно, костюм для погребения, скрюченная, высохшая, с почерневшим, морщинистым лицом, выглядела жутко. Существо сверлило Лену взглядом, в котором злость соседствовала с хитростью, тонкие губы дрожали и кривились, точно обитатель зазеркалья не знал, изобразить ему улыбку или оскалиться, как бешеный пес.

Из зеркала с левой стороны на Лену смотрела покойная бабушка Наташа: белый платочек, светлое платье, тапочки. Наверное, в гробу бабушка выглядела благостно и смиренно, когда соседи подходили проститься с нею, провожая в последний путь. Только сейчас никакого покоя на лице не было — возможно, потому что покоя после смерти она так и не обрела, смотрела на внучку с той же плотоядной злобой, что и ее сын.

А в центральном зеркале отражалась сама Лена. Зеркальная копия щерилась широкой безумной улыбкой, стояла и смотрела пристально, приблизившись вплотную к поверхности.

«Это та нечисть, сгубившая отца и бабушку, приняла мой облик», — подумала Лена.

— За что? — прошептала она. — Я ведь ничего не сделала.

Лена уже понимала, чем все кончится: она умрет, тело ее окажется на кладбище, а душа — в темном зазеркалье.

А если…

Не раздумывая, повинуясь порыву, она изо всех сил швырнула телефон в центральное зеркало. Оно разбилось, разломилось, как ледяная корка на воде, осыпалось на пол. Отражение Лены исчезло, и на долю секунды молодая женщина подумала, что спасена, что все получилось и можно будет уехать, забыть, убедить себя: это лишь почудилось на нервной почве, как любила говорить мама.

Но если бы все было так просто!

Только в тот миг, когда ничего уже было не изменить, Лена подумала: если зеркала были тюрьмой, в которой бабушка надеялась удержать нечисть, то она, Лена, только что выпустила заключенных наружу, освободила, открыла двери камер.

Отражения во всех зеркалах, что находились в комнате, пришли в движение — и движения эти они не повторяли за Леной. Фигуры, обитавшие на той стороне зеркал, принялись аплодировать. Они хлопали в ладоши, все одновременно, и ритмичные хлопки звучали всё громче, переходя в овации. Лена снова закричала, заметалась по комнате, она билась в дверь, понимая, что ей не выбраться.

Оглушительные аплодисменты внезапно смолкли — и следом за этим зеркала стали биться одно за другим. Град осколков обрушивался на пол, кругом гремело, грохотало, звенело.

«Когда разобьется последнее зеркало, меня уже ничто не спасет», — отстраненно подумала Лена.

Соседи придут и увидят ее мертвое тело, лежащее посреди груды осколков. Вот чем все кончится.

Но ведь есть еще окно! Лена бросилась к нему в последней попытке спастись. Схватила стоящий возле окошка деревянный стул и швырнула в стекло.

Оно тоже разбилось. Только в открывшемся проеме Лена увидела не двор, не растущую там сирень, не забор.

Перед ней клубилась тьма — та самая тьма, которая через мгновение поглотила Лену, забрала, чтобы больше уже не отпустить.

Валька косолапый

Мимо компаний парней и подростков Валентин всегда проходил, внутренне сжавшись. Давно вышел из детского возраста, но всё в душе переворачивалось, когда местные гопники окидывали его презрительными взглядами, насмешливо и зло щурили глаза, матерились, цедили слова сквозь зубы.

Он ждал: вот-вот его остановят, скажут что-то оскорбительное, заржут грубыми голосами, поэтому по привычке вжимал голову в плечи, безуспешно стараясь стать как можно незаметнее. В такие моменты ему казалось, что он переваливается с ноги на ногу еще сильнее обычного, поэтому уродство, хромота, неуклюжесть становятся еще заметнее, и никакой он