Читать книгу - "Они придут - Альбина Равилевна Нурисламова"

Была, конечно, мысль уехать следом, не оставаться в Антиповке, куда повадилось чудовище. Уехать и забыть.

Только вот бежать некуда: жилья нет, скромные сбережения вложены в дом. Нет уж, придется остаться, подкопить денег, жирком, как говорится, обрасти, потом можно и в путь — как и планировалось изначально.

Правила Антон знает, на зубок выучил; пока будет соблюдать, ничего ему не угрожает. Та же баба Вера вон живет — не тужит, и нормально.

Вдобавок Пустому в ближайшее время есть, кем поживиться.

Антон сел в машину и поехал в Антиповку.

Зеркала в бабушкином доме

Бабушка Наташа умерла в день своего рождения — и в этом, пожалуй, был символизм, вот только смысл символа Лене был неясен. В голову приходили банальности вроде замкнувшегося круга.

На похороны Лена приехать не смогла — лежала в больнице. Плановая операция, как она говорила коллегам, а про себя думала: вот они, ее нынешние планы — вечное лечение, то тут болит, то там. Расклеилась в последнее время.

В последний путь бабушку Наташу отправили соседи — спасибо им, помогли. Старушка, как оказалось, основательно подготовилась к уходу в мир иной: денег накопила, купила «смертное» — платье, платочек, обувь, оставила распоряжения по погребению; место на кладбище имелось — рядом с рано скончавшимся мужем и сыном, отцом Лены, который тоже давно ушел из жизни.

О кончине сообщила соседка бабушки Наташи, у нее был номер телефона Лениной матери.

Выписавшись, оправившись немного, Лена решила поехать в Сомово, небольшой поселок или, может, правильнее сказать, деревню, где всю жизнь жила бабушка.

— Съезжу на пару дней, пока на больничном, — сказала она матери, когда они созванивались. Мать жила в другом городе. — Не по-людски это, что единственной внучки не было на похоронах, да и потом не соизволила явиться.

— Она и жила, как ты выразилась, не по-людски, — проворчала мать. — Что ж удивительного?

Мама и бабушка враждовали всю жизнь, а уж после развода родителей, насколько знала Лена, вообще не общались, не разговаривали. Однако прежде Лена бывала у бабушки Наташи, и в памяти та осталась вполне нормальным, хорошим человеком: улыбчивой, доброжелательной, ласковой женщиной. Готовила вкусно, мороженым внучку угощала, гулять водила, сказки на ночь читала.

Родители развелись, когда Лене было двенадцать. Отец люто пил, мать не выдержала, устала спасать его, кодировать, выводить из бесконечных запоев. После развода отец уехал обратно в Сомово, где, насколько знала Лена, окончательно потерял человеческий облик, а потом и помер: сердце не выдержало.

Наверное, бабушка намаялась с ним в последние годы. Страдала, должно быть: легко ли с алкоголиком жить? С мужем-пьяницей развестись можно, а с сыном разве разведешься? Приходилось мучиться и терпеть.

Эта мысль пришла в голову только сейчас, а до смерти бабушки Лена, если честно, совершенно о ней и уж тем более об отце, к которому у нее не было теплых чувств, не думала вовсе.

Но в последнее время, после операции, Лена на многое взглянула иначе, и теперь мысль о том, что она бросила родную бабушку, даже и не вспоминала о ней, вызывала приступы угрызений совести.

— Ты ей ничем не обязана! — кипятилась мать. — Чего она хорошего нам сделала? Пока отец твой надо мной издевался, пьянкой своей жизнь отравлял жизнь жене и дочери, она молчала, не вмешивалась. Сидела в своей деревне, ничем не помогала. А уж как развелись, так и подавно.

Лена понимала чувства матери, но и бабушку понимала тоже: сын ведь. Да и что бы она сделала? Запретила ему пить? Смешно. А после развода, наверное, навязываться не хотела.

Спорить с матерью Лена не стала — бесполезно. С возрастом мама делалась все более упрямой и раздражительной. Однако поступила по-своему: собралась, села в машину и поехала.

Дом бабушки стоял запертый. Неказистый, серый, скособочившийся на правую сторону, он был похож на больного пса, сидящего у дороги. Впрочем, стоявшие рядом дома выглядели немногим лучше: Сомово сложно было назвать процветающим населенным пунктом; работы нет, кто помоложе — разъезжались, их пожилые родственники покорно глядели в глаза подступающей одинокой старости.

Ключи от дома были у той самой соседки, которая хоронила бабушку, — у низенькой пухлой пожилой женщины по имени Луиза Ивановна.

— Я тебя помню, ты девчоночкой-то приезжала, ага, — сказала она. — Ты-то меня не помнишь, ну и ничё. Ключи-то возьми, ага. Ты только там это, ну… Наташа-то у нас к старости с головой совсем дружить перестала, ага.

В глубине черепа маленьким, острым вихрем зарождалась боль. Лена не чувствовала себя полностью здоровой, а гнетущая атмосфера грязного, полупустого поселения действовала угнетающе. Еще и неопрятная старуха, от которой пахло чесноком, с назойливым дурацким «агаканьем»…

Лену все это нервировало, и она начала жалеть, что не послушалась матери и притащилась сюда. Что сказать, сама виновата, теперь придется зайти в дом, осмотреться, почтить, так сказать, память, на кладбище сходить, переночевать хоть одну ночь.

Луиза Ивановна, судя по всему, ждала от Лены реакции на свои слова: уставилась выжидательно, губы покусывает от нетерпения, желает, видимо, вывалить подробности про состояние душевного здоровья бабушки Наташи. Таких хлебом не корми, дай языком почесать.

— Что с ней случилось? — подавив вздох, спросила Лена, сказав себе, что не имеет права осуждать соседку, ведь та похоронила ее бабушку, взвалила на себя хлопоты. Так что хочет рассказать — пусть рассказывает.

Луиза Ивановна с готовностью всплеснула руками.

— Зеркала тащила.

— Что? — не поняла Лена.

— Весь дом заставила, ага. Замкнутая стала, на себя непохожая. А уж как схоронила отца твоего… — Соседка, кажется, неподдельно опечалилась. — Такая в былое-то время женщина была отзывчивая, всегда ко всем с душой. С сыном не повезло, конечно, дрянь человек. Ты уж прости, что я о твоем отце так. Вечно орал, воровал у нее деньги, скандалил, как Наташа его терпела, не знаю. Но мать есть мать, ага. Стойко держалась, хорошо, и ни слова никому про него худого, не жаловалась. Спокойно себя вела, но уже тогда, видать, началось у ней. — Луиза Ивановна постучала себя пальцем по лбу. — Помешательство-то, ага. Зеркала стала отовсюду тащить. Покупала, подбирала, а бывало, кто съезжал, приходила и просила, может, мол, не надо вам. Так-то. Потом помер Митька-то, люди говорили, мол, обое отмучались. И он упокоится, и она, бедная, поживет по-нормальному в последние годы. А не вышло, хуже стало. Говорю же, с головой совсем неладно…

— По сыну скорбела, чего удивительного? — перебила Лена.

Голова болела все сильнее, глупый разговор надоел.

— Оно и понятно. Но не