Читать книгу - "Поколение М - Борис Акунин"

в августе 91-го, а у Ростислава раньше. Испил горькую чашу до дна, как Иисус Христос. Причем в таком возрасте, когда у других всё только начинается.

Из центрального аппарата он рухнул в сраный Институт марксизма-ленинизма, пыль глотать. Не успел опомниться от удара — жена, предательница, всадила нож в спину. Ощущение было, что небо обрушилось на голову, земля ушла из-под ног. Он тогда чуть не свихнулся. Можно понять. Хотя стыдно вспоминать, какую он закатил Лидке истерику, когда она объявила, что полюбила другого. Поняла, что главная ее жизнь не в семье, а в искусстве, и что Слава с его благородством и великодушием должен это понять. Наверняка из какого-нибудь спектакля позаимствовала. У него в глазах почернело. Схватил с ковра на стене кинжал, подарок ингушских товарищей. Лидка завизжала, думала, зарежет. А он, как последний идиот, вытаскивал из шкафа ее шмотье, кромсал на куски, орал: «Это кто тебе привез? А это кто купил? Сука, сука неблагодарная!» Как юный Табаков, рубящий буденновской шашкой мебель в старом фильме. Срам невыносимый.

Она кинулась к двери, он разрыдался. И с тех пор ни разу ее не видел, только на экране. Смотрел фильмы, где она трахается, черт знает сколько раз. Рука сама тянулась к херу — ничего не мог с собой поделать, потом бывало гадко. Но покоцанная видеокассета и сейчас в ящике стола.

Лидка поднималась всё выше, сияла всё ярче, а он сползал, сползал в темную яму, и конца сползанию не было.

Одна-единственная вспышка надежды случилась в августе. Что Пятнистого наконец сковырнули, и теперь всё вернется, жизнь начнется заново. «Три счастливых дня было у меня».

В страшную следующую неделю, когда один за другим кончали с собой последние рыцари коммунистической идеи, Слава тоже всерьез задумался — не послать ли ему к черту жизнь, в которой нет и теперь уже точно не будет ничего хорошего. Презирал себя за то, что не хватает мужества на такой поступок. Но вовремя вспомнил цитату из великой книги «Как закалялась сталь»: «Шлёпнуть себя каждый дурак сумеет всегда и во всякое время. Это самый трусливый и легкий выход из положения. Трудно жить — шлёпайся. А ты попробовал эту жизнь победить? Ты всё сделал, чтобы вырваться из железного кольца?»

И выжил. Выстоял. Вырвался.

Постепенно становилось легче. Начал брезжить свет. Оправившись от потрясения, зашевелились, осмелели нормальные люди. Их в стране много. Перестали бояться, отсиживаться по углам. Геннадий Андреевич на собрании актива очень хорошо сказал — бодро, энергично, насмешливо: «Они играются в демократию? Что ж, товарищи, Ленин в дискуссии с «отзовистами» призвал партию смелей использовать лазейки лицемерного буржуазного либеральничанья. Это и называется диалектика».

Участвовать демонстрациях, шагать под красным знаменем, петь «Варшавянку» было, конечно, здорово — укрепляло дух, создавало чувство локтя, но по-настоящему Ростислав ожил, только когда нашел в движении свою собственную нишу. Это была его идея — восстановить Комсомол, все поддержали, и теперь уже Дружинин не просто участвовал в акциях, он их придумывал и организовывал. Сегодня, например, провел комсомольский пикет на Старой площади, в знак протеста против запрета компартии. Было хорошо. Пришло много активистов, человек двадцать. И целая толпа собралась поглазеть. Кто-то оттуда кричал антисоветчину, но большинство просто смотрели и слушали. Сейчас всем плохо, все недовольны. Пусть вспомнят, что при нас было лучше.

Вчера, когда в оргкомитете передали открытку про встречу участников студии, Слава поежился. Вот уж куда ни за что и никогда. Встречаться с теми, кто десять лет назад видел его на коне, успешным и счастливым? Для чего? Чтоб позлорадствовали над «коммунякой»? Еще ведь эта припрется, суперстар экрана. Представил — замутило. Выкинуть из головы, и дело с концом.

Но не выкинулось. От мысли, что там можно будет посмотреть на Лидку, по-прежнему мутило, но так покручивает от выпитого вина. Увидеть ее захотелось мучительно, до боли в сердце.

Вернувшись с пикета, Слава походил от стены к стене в своей безрадостной квартире — и стал собираться. Решил, что посмотреть на Лидку посмотрит, а сам ей и всем остальным показываться не станет. Понаблюдает, как они собираются, из машины. Но на всякий случай оделся во всё лучшее. Серый с блеском костюм, синий галстук, привезенный из Парижа, когда в восемьдесят шестом ездил на праздник газеты «Юманитэ». Все командировочные тогда потратил на Лидку, себе купил только один этот несчастный cravate.

Засел на другой стороне улицы, чтоб не дай бог не засекли. Поглядывал в бинокль — театральный, с которым когда-то ходил на Лидкины спектакли. Неподалеку были припаркованы два черных внедорожника, в них сидели нынешние хозяева жизни. Из одного выл и рычал блатной шансон, из другого доносилась классическая музыка. Очень символично: страна победивших очкариков и бандюганов.

Народ понемногу собирался. Дружинин на каждого наводил бинокль, подкручивал колесико. Женщин особо не разглядывал, его интересовала только одна из них, а ее всё не было. Но мужиков изучал внимательно.

Савчук в черном пиджачишке выглядел ощипанной вороной. Генка Щипок вообще имел бомжеватый вид. Даже подумалось: а может, сходить? Но потом из подъехавшей тачки вылез Брыкин, один из разрушителей государства. Бывший волосатик вырос в первостатейную гниду. Весь такой налитой, энергичный, преуспевающий. Идти в ресторан, любоваться, как Макс распускает перья, сразу расхотелось.

Время тянулось очень медленно. Во рту было противно от выкуренных сигарет. Понемногу стемнело.

Сидел, положив руки на руль, вспоминал всякое-разное.

Возникла картинка, сама собой. Лидка в трусах и лифчике перед выходом в свет пробует разные наряды перед трюмо, а он любуется, чувствует себя счастливым.

В этот самый момент она и приехала, будто нарочно подгадала. Грациозно хлопнула дверцей шикарного лимузина, небыстрой воздушной походкой подошла к двери. И там надолго замерла. Неужели почуяла, что я ее рассматриваю, сжалось сердце.

Стрижка короткая, очень ей идет. Но ей все прически шли, любые. В гадский биноклишко с его трехкратным увеличением, да еще в темноте, лица было не разглядеть.

Наконец вошла.

Ростислав зажмурился. Чтобы подольше удержать в зрительной памяти ее силуэт.

Нет, внутрь он не пойдет. Сил не хватит. Если б она была там одна, а среди лишних людей ни поговорить, ничего.

А что если… Он встрепенулся, полез в пачку за последней сигаретой.

Что если по-человечески. Дождаться, когда она будет уходить. И просто поздороваться. Без обид, без упреков заговорить. Попросить прощения за ту безобразную сцену. Честно сказать: очень тебя любил, был в шоке, помешался от горя. Кстати ее вещи остались, он убрал их с глаз подальше, на антресоли. Предложить, что привезет.

В общем как-то наладить отношения. Ведь пятнадцать