Читать книгу - "О проклятиях и ухаживаниях - Эль Лаванделль"

сестрах, я знаю, кто такая Офелия. Она заботится о людях и стремится поступать правильно. Если Офелия здесь не в безопасности, то и эти бедные смертные тоже.

Я тоже забочусь о том, что правильно, и оставлять двух безобидных людей волчице-колдунье — неправильно.

— Я сделаю все возможное. — Я прижимаю руку к сердцу. — Клянусь жизнью.

Офелия

Записка проскальзывает под дверь, и Хелена подхватывает ее, прежде чем я успеваю оторваться от своего места у окна. Весь день я мысленно молила Изу снова появиться… или принца. Увидеть его, стоящим посреди сада, с сердцем, все еще открытым для меня, было бы отрадой для уставших глаз.

Вместо этого нам дают записку.

— Что там? — Я звучу тускло, я тусклая. Все во мне говорит о блеклости. Скуке. Безжизненности. Я провожу пальцами по секущимся концам волос.

— Это от Элизы. — Глаза Хелены широки и радостны, трепеща впервые за дни. — Принц здесь, чтобы спасти нас.

Я сажусь. Жизнь пробуждается во мне, я вибрирую с головы до пят.

— Не может быть! Ты не думаешь, что это ловушка?

— Откуда мне знать? — Она издает радостный смешок. — Но если им нужен способ открыть дверь, я помогу.

— Ты уверена? Мы до сих пор не смогли открыть замок.

— Потому что у нас нет инструментов. Снаружи может быть легче. — Она прижимается ближе к двери. — Постучи один раз, если ты еще здесь.

Тихий стук доносится с той стороны.

— Хорошо, — говорит Хелена. — А теперь достаньте эти вещи и немедленно передайте принцу следующие инструкции. Не мешкайте.

Эмир

Лес укрывает меня, как покрывало, но я все еще беспокоюсь, что колдунья меня заметит. Просидев в укрытии весь день, я не видел ни намека на ужасное существо — ни Офелию. Моя надежда то угасает, то разгорается.

— Что это? — Я беру согнутую проволоку у Райи.

Другая ее сестра стоит рядом, положив руку на плечо Райи. Они держатся близко друг к другу, и я узнаю защищающую натуру старшей сестры.

Мое сердце болит по Карвину. Был бы он здесь, со мной? Было бы проклятие вообще, если бы он мог жить? Конечно, он бы уже нашел любовь и женился.

— Чтобы открыть замок, — говорит Райя. — Мы не смогли достать ключ у матери, но Хелена говорит, что проинструктирует вас, как пользоваться этой… этой штукой. Если не получится, у нас есть запасной план.

Следующий предмет, который они передают мне — топор, зажатый в их дрожащих руках.

Я отшатываюсь.

— Где вы это взяли?

И как я должен им пользоваться? Меня растили, чтобы я читал книги и удачно женился, а не размахивал топором. Он тяжелый, такой тяжелый, что я боюсь уронить его себе на ногу.

Если бы только Тибальт мог пойти со мной.

— Придется разобраться самому, — говорит Элиза, — но есть хорошая новость.

— Ключ был бы новостью получше, — бормочу я.

— Ладно, не настолько хорошая, но мать уедет сегодня вечером, — говорит Райя. — Элиза устроила фальшивую встречу с женихом, и она согласилась поехать с нами. Дом будет пуст.

— Это… — я переминаюсь с ноги на ногу и склоняю голову набок — «звучит благоприятно, но я не доверяю этому.

Что-то пойдет не так, но даже если так, это неважно. Это мой единственный вариант, и он намного лучше, чем врываться без посторонней помощи.

— Вы должны больше верить в нас, — говорит Элиза. — Мы имеем на нашу мать большее влияние, чем вы думаете.

Я смотрю на нее ровно.

— Я поверю, когда мы освободимся от вашей матери.

Они все еще называют ее матерью. Неужели они не понимают, кто она — и что она? Она та женщина, которая прокляла эту землю. Проклятие может быть несильным в Фар-Уотере, но оно достаточно сильно, чтобы нападения озверевших фейри были частыми.

Это прекратится. Все это прекратится. Убью ли я колдунью или женюсь на Офелии, чтобы освободить наши земли, я покончу с тьмой и убийствами раз и навсегда.

Сестры спешат внутрь, и я жду часами, пока карета уедет. Офелия заперта в доме уже несколько дней, и это гложет мою душу. Почему я должен двигаться так медленно? Если бы я был больше похож на Тибальта, я бы ворвался и потребовал ее свободы.

Но я не такой. Я никогда не буду таким сильным.

К тому времени, как семейство из трех человек загружается в карету, я уже иссох до состояния ничто. Их экипаж менее роскошен, чем королевская карета, и далеко не так великолепен, как сверкающая красота Изы, но он должен справиться с задачей убрать их с моего пути.

Я сжимаю топор побелевшими костяшками и жду, пока они скроются из виду, прежде чем подойти к темному дому. Магия здесь сильна, будто этот дом проклят тем же, что разрушило мой дворец.

Иза права. Хозяйка дома — та самая колдунья. Должно быть, она.

Я дергаю входную дверь, и, по малому чуду, она не заперта. Похоже, сестры не так бесполезны, как я думал.

Тихие звуки встречают меня. Тиканье часов. Стук моих ног по полу. А затем тишина.

Я крепко сжимаю топор, закидываю его на плечо и поднимаюсь по винтовой лестнице направо, и в конце, как мне сказали. Это самая маленькая комната в доме, и единственная дверь, которая запирается снаружи.

Бедная Офелия.

Доски пола скрипят под моей тяжелой поступью, а мои крылья остаются спрятанными, но дрожат. Деревянная рукоять топора впивается в плечо, и хотя я достаточно силен, чтобы держать его, я боюсь, что он столкнет меня в Ад.

Я опускаю топор и стучу костяшками по деревянной двери. Дерево крепкое, использовать топор на нем будет непросто.

— Кто там? — шепчет голос изнутри.

Офелия. Это не первые слова, которые я хочу от нее услышать, но сам звук ее голоса заставляет мой дух взлететь.

— Это я. — Мое горло сжимается так сильно, что слова выходят сдавленными и искаженными, сказанными сквозь рыдание. — Эмир. Я здесь, чтобы освободить тебя.

— Эмир? — говорит Хелена. — Боги! Это правда ты? Я готова расцеловать тебя!

— Хелена, — восклицает Офелия.

— Что? — говорит Хелена. — Может, он и принц, но сейчас он наш чертов спаситель.

— Он кое-кто более важный. Он мой жених.

Тепло разливается по мне, расширяя грудь от обожания. Она все еще считает меня своим женихом?

— Ты бросила его, — говорит Хелена. — Насколько я знаю, он свободен.

— Хватит препирательств. — Я усмехаюсь. — Я несвободен, но все равно постараюсь быть твоим спасителем. — Я держу проволоку в дрожащих руках. — Я не знаю,