Читать книгу - "Чужой ребенок - Элли Чэндлер"

Лифт стоял на первом. Я вкатила чемодан, поставила коробку сверху, зажала бутылку под мышкой и нажала восьмой.

Двери закрылись.

Запах я поймала сразу.

Тяжёлый, сладкий, с чем-то цветочным поверху и приторным на дне. Такие духи держатся в кабине минут двадцать после человека. Я стояла посреди этого облака и дышала им, потому что деваться в лифте некуда.

Женщина. Недавно. Ехала вверх.

Духи дорогие. Я разбираюсь: у меня на полке стоят четыре флакона, и три из них подарил Сергей. Дешёвое пахнет спиртом первые две минуты и выветривается за пять. Это держалось и не выветривалось.

Я перебрала соседей. На девятом живёт пара пенсионеров, на седьмом — семья с двумя детьми, на десятом квартира стоит пустая с весны. Кто угодно мог приехать в гости, разносчик, риелтор, женщина с четвёртого этажа.

Лифт остановился на восьмом. Я вышла и осталась стоять на площадке.

У меня в груди сделалось узко. Я стояла с чемоданом, коробкой и бутылкой, в пальто, и не могла заставить руку достать ключи.

Смешно, если разобраться. Восемь дней я хотела домой.

За дверью стояла тишина. Я слушала её и разговаривала сама с собой: Катя, ты сейчас войдёшь, поставишь торт и будешь виноватой женщиной с повинной. Ты для этого ехала. Ты для этого написала на креме два слова.

Я достала ключи и вставила в замок.

Дверь я открыла тихо. Замок у нас мягкий, если придержать язычок, он входит без щелчка — я так делала сотню раз, возвращаясь с ночных заседаний.

В прихожей горел свет.

Первое, что я увидела, — обувь. Мои туфли стояли на полке, где я их оставила. Рядом с ними, посреди пола, лежали женские ботильоны, замшевые, с молнией на боку. Один на боку, второй ровно.

Я знала эти ботильоны. Я стояла рядом, когда Вика их мерила в феврале, и говорила ей, что каблук низковат.

Пуховик висел на крючке. Мой крючок, слева от зеркала.

Я поставила коробку с тортом на тумбу. Очень медленно, придерживая крышку, чтобы картон не хрустнул.

Из глубины квартиры шёл звук.

Сначала я не поняла, что это. Потом дошло: телевизор в спальне, какой-то фильм, музыка на фоне.

А потом сквозь музыку прошёл смех.

Женский. Низкий, в два приёма, с придыханием на конце.

Я узнала его мгновенно. Этим смехом Вика смеялась у меня на кухне восемь лет. Она смеялась им в прошлом месяце, за тортом, рассказывая про медсестру.

Сверху лёг его голос. Слов я не разобрала, только интонацию — расслабленную, тягучую, с ленцой.

И снова её смех.

Я стояла в прихожей своей квартиры, в пальто, с бутылкой шампанского под мышкой.

Со мной случилась странная вещь. У меня выключилось всё, кроме зрения и слуха. Я видела коридор до мельчайшей трещины на плинтусе, я слышала капающий кран на кухне. Тело перестало существовать: ни рук, ни ног, ни сердца.

Мысль пришла одна. Мне до сих пор стыдно за её наивность.

Она заболела, и он её уложил.

Я держалась за эту мысль секунды четыре. Она держала меня стоя.

Потом я поставила бутылку на пол, сняла пальто и повесила его на свободный крючок. Расстегнула сапоги и сняла их. Я делала это по порядку, спокойно, потому что тело просило порядка.

И пошла по коридору.

Восемь шагов. Я считала.

По дороге я прошла кухню. На столе стояли две тарелки с остатками, вилки поперёк, доска с сыром. Гладильная доска торчала у стены — та самая, я убрала её в понедельник утром по его просьбе. Кто-то достал её и бросил.

Дверь в спальню была прикрыта, из щели падала полоса синего света от экрана. Музыка стала громче. Он что-то сказал, она ответила: «Да ну тебя».

Голос у неё был домашний. Такой голос бывает у человека на своей территории.

Я взялась за ручку.

Была секунда, ровно одна, когда я могла развернуться и уйти. Спуститься к Валентине Петровне, вызвать такси, поехать в отель и позвонить утром. Прожить остаток жизни, не увидев этого.

Я нажала ручку и открыла дверь.

Свет от телевизора шёл голубой, поэтому первые полсекунды я видела всё серым.

Они лежали в нашей кровати.

Одеяло сползло к изножью. Сергей лежал на спине, головой на моей стороне, с рукой поперёк её живота. Вика — на боку, лицом к двери, подтянув колено. Голая. Мой халат, синий, с поясом, висел на спинке стула у окна.

На тумбочке с моей стороны стояла бутылка виски и два стакана. Рядом лежала её резинка для волос, тонкая, чёрная. Такую она забыла у меня в прихожей в тот вечер с тортом и дважды возвращалась.

Я успела заметить всё это раньше, чем меня заметили. Секунды две. За две секунды я осмотрела свою спальню и составила опись, потому что двенадцать лет меня учили именно этому.

Сергей увидел меня первым. Он рванулся, сел, зацепив одеяло, и оно поехало ещё ниже. Лицо у него поплыло: он моргал, искал глазами, потом нашёл меня и открыл рот.

— Кать...

Он был пьян. Это я поняла по тому, как он попытался встать и промахнулся рукой мимо матраса.

Вика не двинулась.

Она лежала, как лежала. Не потянула на себя одеяло, не села, не отвернулась. Она подняла голову, посмотрела на меня снизу вверх, поверх его плеча, и я увидела её глаза.

Ясные. Спокойные.

Она меня ждала.

Уголки губ у неё пошли вверх, медленно. Она мне улыбнулась. Домашней своей улыбкой, кухонной, с прищуром.

— Ой, — сказала Вика. — Ты же в воскресенье.

Сергей наконец нащупал край одеяла и дёрнул его на себя. Дёрнул сильно, всё разом, и оголил её ноги до бедра. Она поправлять не стала.

— Кать, ты не поняла...

Голос у него сел. Он сидел в моей постели, придерживая одеяло на груди,