Читать книгу - "Чужой ребенок - Элли Чэндлер"

И бросил мне.

Халат я поймала. Он оказался у меня в руках, и я стояла с ним посреди кабинета, а сорок человек за стеклом на это смотрели.

Он пах ею. Тем самым, из лифта.

За стеклом кто-то хмыкнул. Звук пошёл по опенспейсу и осел.

— Серёж, — сказала я тихо, для него одного. — Двенадцать недель — это июль. В июле мы с тобой выбирали кольца.

Он моргнул. На секунду у него в лице что-то дрогнуло, и я успела это увидеть.

— Толик! — позвал он, отвернувшись.

— Пальто, — сказала я.

Пальто моё висело на вешалке в кабинете. Он его туда, к слову, и не клал.

Толик взял меня под локоть.

— Екатерина Андреевна, пойдёмте.

— Там моё пальто.

— Пойдёмте.

Он вывел меня через опенспейс, мимо столов, мимо опущенных голов, к лифту. Сумку у меня забрали на посту досмотра — там лежали флешки, а флешки собственность компании.

На улице шёл дождь со снегом.

Я стояла на крыльце бизнес-центра в блузке и юбке, с синим халатом в руках. Толик потоптался за стеклом, потом отвернулся.

Я надела халат.

Он был длинный, до щиколоток, махровый, и в нём стало теплее. Я запахнула его и завязала пояс на два узла.

Я стояла на Пресненской набережной в халате поверх блузки. Без телефона, без сумки, без ключей от собственного дома.

Мимо шли люди. Кто-то обернулся, кто-то обошёл. Женщина с зонтом посмотрела на меня и ускорила шаг.

Я подняла голову к стеклу. Шестой этаж, третье окно слева — мой кабинет. Там за стеклом стоял мужчина, и рядом с ним стояла женщина в пальто.

Дождь усилился.

Я сошла с крыльца и пошла вдоль набережной, потому что стоять было холоднее.

Глава 8

— Катенька, я не могу.

— Валентина Петровна, я тут живу.

— Мне список дали. — Она держала перед собой листок обеими руками. — Вот, тут написано: не пропускать. С подписью.

— Чьей подписью?

— Сергея Игоревича.

Я стояла в холле своего подъезда, в халате поверх блузки, мокрая до колен. За её спиной, за стеклянной дверью, поднимался лифт на восьмой этаж.

— Замки поменяли?

— В два часа мастер приезжал. — Валентина Петровна опустила листок. — Катенька, вы хоть куда-нибудь идите. Вы синяя вся.

— Мне некуда.

Она пожевала губами.

— Я вам чаю налью, — сказала она наконец. — Только вы у меня в каморке долго не сидите, у нас камеры.

Я выпила чай стоя, из её кружки с котом, обжигаясь. Потом вышла на улицу.

Телефон мне сунул Толик — догнал на крыльце бизнес-центра, оглянулся и молча вложил в руку. Двенадцать процентов заряда. Сумку с кошельком, картами и паспортом оставили на посту досмотра: имущество компании досматривается, разбирайтесь в понедельник через кадры, а понедельник сегодня и уже прошёл.

Я шла по Пресне, потом свернула куда-то к третьему кольцу, потом вышла к воде.

Идти мне было некуда, и я это знала часа три, а признала только у реки.

Я открыла список контактов и стала листать.

Двести сорок имён. Партнёры, клиенты, судьи, налоговая, нотариус Ирина Львовна, автосервис. Я листала и понимала, что не могу позвонить никому.

Ленка из договорного сегодня отвернулась к монитору.

Оксана — мы начинали вместе в фирме двенадцать лет назад. Я не видела её с прошлой зимы. У неё двое детей, и она пишет мне на дни рождения.

Тётя Люда в Химках — троюродная, мы созваниваемся раз в год.

Я дошла до буквы «М» и остановилась на слове «Мама».

Волгоград, восемьсот километров. Отец умер шесть лет назад, мать живёт одна, у неё маленькая пенсия и телевизор.

Палец стоял над экраном.

Я представила разговор до последнего слова. Она заплачет в первую же секунду, потом начнёт причитать, потом скажет: приезжай, Катенька, тут тебя никто не тронет. И я приеду в Волгоград, в двушку на девятом этаже, и стану дочкой без сложившейся жизни.

Мать сорок лет проработала кассиром и всю жизнь мне говорила: учись, чтобы ни от кого не зависеть.

Я убрала телефон.

Он звякнул через минуту. Сообщение от Вики.

«Кать, ты только не делай глупостей. Мы с Серёжей волнуемся».

Следом второе: «Я тебе зла не желаю. Просто отпусти».

Я стёрла оба и постояла с телефоном в руке.

Восемь процентов.

Лавочку я нашла у воды, за парапетом, спиной к дороге.

Села. Подтянула колени, запахнула халат и обхватила себя руками.

Дождь к ночи прошёл, вместо него встал ветер, и он тянул с реки. Блузка у меня была шёлковая, юбка до колена, колготки. Махра держала тепло минут двадцать, потом промокла с плеч и держать перестала.

Я сидела и мёрзла.

Мимо шли люди. Пара с собакой обошла лавочку по дуге. Компания парней прошла и оглянулась, один что-то сказал, все засмеялись. Женщина с коляской перевела коляску на другую сторону дорожки.

Странная вещь: за весь этот день я ни разу не заплакала.

Меня толкнули о стену. Меня выставили из моей квартиры. Меня обвинили при сорока свидетелях в том, что я покупала смерть ребёнка. Всё это лежало во мне отдельными предметами, тяжёлыми и холодными, и ни один из них не заставлял меня плакать.

А потом я услышала её голос.

«Ты пустая».

Вот тут у меня пошло.

Я согнулась на лавочке и держалась обеими руками за живот, потому что внутри у меня рвалось, и я боялась, что это выйдет наружу звуком.

Мне четырнадцать лет. Больница на Каширке, палата на шесть коек, третий день после операции. Аппендицит проглядели в поликлинике, начался перитонит, меня резали ночью. Мама сидит на краю кровати и чистит мне мандарин.