Читать книгу - "Бедная овечка - Елена Лабрус"

стала начальником аналитического отдела. Новый кабинет, новая зарплата, новая табличка на двери. Всё, как договаривались.

Только вот не совсем.

Вместе с должностью пришли тотальный контроль и возросшие ставки.

Аркадий Борисович, начавший с простой интрижки, измены и, как там он это назвал, «естественного хода вещей», теперь требовал большего. Хотел, чтобы Завьялов бросил жену, чтобы как минимум заговорил о разводе. И звонил регулярно.

— Как там наш друг? Настроение? Планы? От жены уходить не собирается?

Настя отвечала сухо, коротко, стараясь давать как можно меньше.

Но он хотел больше. Всегда больше.

— Настенька, вы же понимаете, что повышение — это не подарок. Это аванс. А авансы нужно отрабатывать.

Она понимала. Прекрасно понимала, что её новая должность — фикция. Формально, да, она начальник отдела, а по факту — это всё то же повышение «через постель», а не признание её заслуг, таланта, упорства и профессиональных качеств.

Короткий поводок. Красивый ошейник.

Настя была не настолько глупа, чтобы этого не видеть, но слишком запуталась, чтобы понять, что с этим делать и зачем всё это Борисовичу. Ведь в этом уравнении теперь был Саша.

Саша, который приходил к ней по вторникам и четвергам, иногда — по субботам, когда Аля отпускала его «на встречу с друзьями».

Саша, который обещал починить кран, но так и не починил, словно оставляя на всякий случай — как повод, чтобы к ней приехать. Словно им нужен был повод.

Саша, который однажды заснул у неё на плече, и она час не шевелилась, боясь его разбудить, и слушала, как он дышит, и думала: я люблю этого человека.

Люблю по-настоящему.

И я не имею на это никакого права.

19

Бокал опустел. Настя посмотрела на часы — половина двенадцатого.

Ответа не будет. Он спит. Или лежит без сна рядом с женой и смотрит в потолок.

Она поставила бокал на столик, легла на кровать прямо поверх покрывала и натянула плед до подбородка. Плед пах Сашей — его одеколоном, его кожей. Как-то зимой он забыл у неё свой шарф, и она спала с этим шарфом, как подросток, и ненавидела себя за это.

Завтра она примет решение.

Она говорила себе это каждый вечер: завтра. Завтра я расскажу ему правду.

Завтра я скажу:

Саша, меня подставили. Меня наняли, чтобы я тебя соблазнила.

И я согласилась, потому что была трусихой, потому что боялась потерять работу, потому что думала, что смогу сыграть и уйти. А потом влюбилась. По-настоящему, по-идиотски, по-книжному влюбилась, и теперь не могу ни уйти, ни остаться, ни соврать, ни сказать правду.

Завтра.

Она закрыла глаза.

Телефон на подоконнике молчал.

А потом — вздрогнул.

Она подскочила, схватила его, чуть не уронив. На экране — его имя. Не сообщение — звонок. Он звонил. В половине двенадцатого ночи, из квартиры, где спала его жена, — звонил ей.

Она нажала «ответить». Руки тряслись.

— Настя, — его голос тихий, хриплый, ночной. — Не разбудил?

— Нет. Я не спала.

Пауза. Она слышала его дыхание. Где-то далеко, за стенами, за улицами, за мостами, он дышал в трубку, и это было самое интимное, что она знала.

— Я просто хотел сказать… — он замолчал. — Я не знаю, что хотел сказать. Просто хотел услышать твой голос.

У неё защипало в носу. Не плакать. Не сейчас.

— Саш…

— Да?

— Нам надо встретиться. Мне нужно тебе кое-что рассказать.

Тишина. Долгая, тяжёлая, как камень.

— Хорошо, — сказал он. — Завтра. В кофейне на набережной, в обед.

— Хорошо.

— Спокойной ночи?

— Спокойной.

Она положила трубку. Прижала телефон к груди. Сердце колотилось так, что, казалось, соседи слышат.

Завтра.

Завтра она скажет правду. Не всю — она сама не знала всей. Но достаточно, чтобы он понял: их встреча не была случайной. Их любовь выросла из расчёта. И единственное, что в ней настоящее, — это то, что она чувствует сейчас, лёжа под пледом, пропахшим его запахом, прижимая к груди телефон, на экране которого медленно гаснет его имя.

Она не знала, простит ли он её.

И не знала, что будет делать, если не простит.

20

Его утро начиналось одинаково.

Каждое утро — одинаково, как заевшая пластинка, как день сурка, словно кто-то нажал «повтор» и забыл отпустить.

Аля стояла у плиты. Нежно-голубой халатик, в котором она смотрелась бледной и измождённой, как голодный вампир — подарок его матери, кажется, на какой-то Новый год. Но в целом сегодня она выглядела ничего. Волосы собраны в рыхлый пучок. На щеках — слабенький, но румянец.

Всё же мама была права лишь отчасти. Не в том, что подарила ей этот жуткий халат (Аля носила его исключительно по той же причине), а в том, что его жена ни хрена не делала. Она делала: готовила, стирала, убиралась, иногда, когда чувствовала себя лучше, сама покупала продукты. Может, почти не работала в последнее время (детских книг её издательство в принципе озвучивало немного) и любила сериалы (а кто не любит?), но обычно между приступами была вполне дееспособной. Лучше бы, конечно, сказать «здоровой, активной, полной сил», но воздержимся от преувеличений.

На сковороде шипели яйца. «Алиса» на холодильнике транслировала что-то джазовое. Аля всегда включала по утрам телевизор или музыку, хотя Александр предпочёл бы тишину: любая сенсорная нагрузка до завтрака для него — головная боль. Но он промолчал.

— Доброе утро, солнышко, — сказала Аля, не оборачиваясь. — Омлет будет через минуту.

— Доброе, — буркнул он и поморщился. — Алиса, сделай потише!

Он сел за стол. Кофе уже стоял — чёрный, без сахара, в его любимой кружке с логотипом космодрома «Восточный», привезённой из командировки в Комсомольск-на-Амуре три года назад. Она всегда наливала кофе в эту кружку. Всегда — чёрный, без сахара. Всегда — ровно к тому моменту, когда он выходил из душа. Словно внутри у неё тикал таймер, настроенный на его шаги.

Раньше это казалось заботой. Сейчас — чем-то другим. Чем-то слишком точным, выверенным, как хореография, — балетное па, отрепетированное до автоматизма.

Он отпил кофе. Горький, крепкий. Правильный. Она знала, как он любит. Иногда ему казалось, она знала о нём всё. И если делала что-то, что ему не нравилось, на это были причины.

— Ты сегодня поздно? — спросила Аля, ставя перед ним тарелку.

Омлет с помидорами и зеленью. Красиво, аккуратно — как