Читать книгу - "Мастер Соли и Костей - Кери Лейк"

же ты взяла на себя смелость сыграть его. — он слегка встряхивает меня, его губы кривятся от гнева. — Почему?

— Это прекрасная музыка. Она такая призрачная, я слышу её каждый раз, когда закрываю глаза. И мне жаль, что я сыграла её без твоего разрешения. Это было неправильно. Пожалуйста, прости меня.

— Что он тебе сказал? — спрашивает он сквозь стиснутые зубы, давая мне понять, в чем истинный источник ярости, пульсирующей в нем.

— Мэр Бойд? Ничего особенного. Он просто говорил о своей дочери.

— Что именно о дочери?

— Просто что он скучает по ней. Что не так?

Положив руку мне на горло, он приподнимает мой подбородок, его янтарные глаза впиваются в мои. Облизав губы, он тяжело дышит сквозь зубы; маска скрывает лицо достаточно, чтобы я не могла понять, на кого он злится больше — на меня или на Бойда.

— Он трогал тебя. Почему он тебя трогал?

— Он спросил, может ли он меня обнять.

— И ты сказала «да»? Ты позволила ему это утешение?

— Да. Хотя, не буду лгать, я сразу же пожалела об этом.

В его напускном спокойствии появляется крошечная трещина. Ревность практически сочится из него, как опасный яд для любого, кто осмелится к нему прикоснуться.

— А как насчет меня? Ты бы пожалела, если бы я поцеловал тебя прямо сейчас? — его гордость маячит передо мной, как тонкая нить, за которую мне отчаянно хочется дернуть, чтобы увидеть, каково это — разрушить самообладание этого человека.

— Ты спрашиваешь моего разрешения?

— Я никогда ничего не прошу. Когда я чего-то хочу, я это беру.

Напряжение во взгляде, смотрящем на меня сквозь прорези маски, само по себе почти ощущается как секс. Никогда еще мужчина не смотрел на меня так — с таким чувством собственности.

— Тогда чего же ты ждешь?

Горячие губы впиваются в мои в поцелуе, требующем полной покорности, пока его рука остается у моего горла. Другая рука скользит вверх по разрезу платья, палец цепляет тесемку моих трусиков и стягивает их вниз по бедрам. Тонкие резинки впиваются в плоть, когда он раздвигает мои ноги коленом.

За его чувственным прикосновением и жаждой в глазах кроется что-то грязное и порочное. Напряжение и враждебность исходят от каждой поры его тела, и мне вдруг становится ясно, почему. Он не может контролировать себя. Если бы мог, он бы оставил меня на растерзание мэру Бойду.

Часть меня хочет рассмеяться от этой победы, но горькая правда в том, что я так же слаба, как и он.

В тот момент, когда его пальцы касаются моей обнаженной кожи, он стонет мне в губы, собирая влагу моего возбуждения, которая принадлежит ему.

— Тебе обязательно быть такой чертовски мокрой, а? — оттенок насилия в его голосе почему-то разжигает мой азарт, я не могу объяснить почему.

Сама мысль о том, что моё возбуждение заводит его, кажется огромной властью в моих руках.

— Может, тебе стоит остановиться, если это так тебя злит.

— Я не могу остановиться. Я только об этом и думаю. — он вводит палец внутрь меня, и я выгибаюсь навстречу со стоном. — Днем и ночью я думаю о твоем вкусе. О твоем запахе. О мягкости твоей кожи под моим языком.

— Ты говорил, что любишь пытки. Теперь нет?

— Я уже за гранью пыток. Я на грани безумия, — говорит он голосом, который звучит так, будто он вот-вот сорвется. Сжав мое горло крепче, он заставляет меня закинуть голову, я ловлю ртом воздух, и он снова накрывает мои губы своими. Его пальцы двигаются во мне — ритмично, влажно; хлюпающие звуки и наше тяжелое дыхание — единственное, что слышно между нами. — Я должен трахнуть тебя. Не должен. Это неправильно. Но я должен.

Отпустив меня, он опускается на колени и срывает маску. Как только он приподнимает моё платье за разрез, прохладный летний воздух касается моей наготы; услышав звук рвущейся ткани, я смотрю вниз и вижу, что он разорвал тесемку моих трусиков. Белье падает на землю рядом с нами, и он вскидывает мою ногу вверх; его движения лихорадочные и поспешные, будто он боится, что в любой момент может себя остановить.

Мягкие губы прижимаются к моему клитору, и когда его язык проходится по чувствительной плоти, мой живот сводит спазмом, и я тянусь вниз, зарываясь пальцами в его волосы.

— О, Боже!

Он слизывает мои соки так жадно, будто не может оставить ни капли. Его шрамы щекочут мою кожу, я впиваюсь ногтями в его затылок, вскрикивая, пока он ест меня, как изголодавшийся зверь, не видевший пищи много дней. Безжалостная тяга его губ отрывает мои бедра от стены, я откидываю голову назад, упираясь ладонью в камни позади себя в поисках опоры.

— Люциан! Пожалуйста. — я не знаю, о чем умоляю его. О продолжении? О пощаде? О конце? Всё, что я знаю — мой живот напряжен, а мышцы горят от желания этого человека и его восхитительного гнева.

— Держи платье открытым. — его голос хриплый и требовательный, и я подчиняюсь, придерживая ткань для него. Не прерывая контакта с моей плотью, он резким движением расстегивает ремень, освобождаясь. Повернув голову, я наблюдаю, как он ласкает себя; вид его напряженного, явно жаждущего члена отзывается трепетом внутри меня.

Я извиваюсь под его ртом, шорох платья о камни лишь дополняет звуки похоти, наполняющие воздух, пока у меня вырывается стон.

— Люциан? Люциан? — Далекий голос Лауры вызывает во мне волну паники, и я толкаю его в макушку, чтобы он отпустил меня.

— Стой. Это твоя мать.

Сначала он не останавливается, но после моего настойчивого толчка отстраняется. Я опускаю ткань платья, наблюдая, как он прячет свой всё еще эрегированный член обратно в брюки.

— Какого черта она встала с постели? — подняв с земли маску вместе с моими выброшенными трусиками, он выпрямляется, стряхивает травинки с брюк и возвращает маску на лицо. Он засовывает мои трусики в карман и берет меня за руку, уводя обратно через стеклянную дверь.

В зале мертвая тишина.

Музыка смолкла.

Мы пробираемся сквозь толпу к её центру, и я резко замираю, прижимая ладонь ко рту.

Люциан отворачивается, скидывая пиджак.

— Господи, мама.

— Люциан, вот ты где, — лицо Лауры сияет улыбкой; она стоит посреди переполненного атриума, и на её теле нет ни ниточки