Читать книгу - "Что цветёт на бесплодных землях - Марго Смайт"

Поскольку говорить мне запрещено, я довольно мычу и вздыхаю, давая понять, насколько он прав.

— Нахуй симфонии и оперы, — отзывается Эйнар на мои звуки удовольствия хриплым голосом. — Ни по чему из этого я не скучаю. Слышать тебя такой — лучшая музыка, какая только существует.

Мой восторг, сотрясающий вселенную, вызван не только физическими ощущениями. Ласки изнутри, кисть и часть предплечья Эйнара в моём теле дают мне ощущение предельного, всеобъемлющего, полного подчинения, отказа от всякого контроля. Ощущение, что я принадлежу ему. Принадлежу не для того, чтобы мной пользовались, а для того, чтобы мной дорожили.

Давление всё нарастает и нарастает, пока я содрогаюсь от экстаза. Сначала всё тело расслабляется, обмякая, словно тряпичная кукла, в блаженной капитуляции. А затем напрягается, бьётся в судорогах, взрывается, и я перестаю существовать — как раз в тот миг, когда срабатывает таймер, звеня в унисон с моим воплем.

— Ебать! О боже! Охре-е-е-е-е-неть!

Внезапно я ощущаю каждую клетку своего тела, каждый атом, потому что каждая моя частица покалывает и вибрирует на грани распада. Я рассыпаюсь, эйфория слишком сильна, чтобы её выдержать, и чувствую, как из меня что-то вырывается и брызжет наружу, — я уверена, что это моя кровь, потому что невозможно попасть в рай и одновременно сохранить земную жизнь.

Я распалась на части.

— Ну надо же, ты только посмотри…

Пальцы Эйнара задевают мой лоб, когда он сдёргивает шарф. Передо мной появляется его лицо. Глаза, расплавленные похотью, словно жидкий металл, кожа блестит от удовлетворённого возбуждения. Он смотрит на меня с нескрываемым изумлением, хотя вид у меня совершенно растрёпанный. Волосы всклокочены, а лицо покрыто мокрыми дорожками слёз и соплей.

Я не смущаюсь лишь потому, что тяжело дышу, всё ещё спускаясь с тех невероятных высот мира, в котором смертным не место.

— Ты должна это увидеть, куколка.

Понимая, что я не в состоянии самостоятельно поднять голову или даже осмыслить его слова, Эйнар подхватывает меня под затылок, помогая.

Взгляд тут же падает на скользкую, припухшую плоть между моих ног. И на руку Эйнара, погружённую в меня до середины предплечья. Тонкие волоски на ней насквозь мокрые, как и простыня внизу, чей чёрный цвет стал ещё темнее.

Лицо заливает смущённый румянец, потому что сначала я думаю, что обмочилась. Но вскоре его сменяет ухмылка извращённой гордости, когда я понимаю, что нет, нет, произошло совсем не это. Стыдиться совершенно нечего.

Некоторое время спустя, всё ещё тяжело дыша и едва способная связно говорить, я с наслаждением потягиваюсь, натягиваю на себя одеяло и закрываю глаза. Но, почувствовав движение рядом, почти сразу открываю их снова.

Эйнар уже одевается.

— Прости, любимая, но я больше не могу оставаться, — говорит он, протягивая руку и убирая выбившуюся прядь с моего лба.

— Не можешь?

Я замечаю, что он выглядит обеспокоенным, почти встревоженным.

— Нет. Мне нужно собрать нескольких мужчин, чтобы разобраться с телами и спрятать их мотоциклы.

— О. Конечно! — я сажусь так резко, что перед глазами на миг вспыхивают звёзды, а голова кружится. — Я пойду помогу, — говорю, как только мир вокруг перестаёт плыть.

— Нет, не беспокойся об этом, — возражает он. — Работа тяжёлая. Копать могилы, таскать тела и всё такое. Мужчины справятся быстрее. Не переживай, для этого мы и нужны, — он смотрит прямо на меня, и я уже не впервые чувствую, будто он умеет читать мои мысли.

Жаль, что я не могу прочесть его мысли и точно определить причину напряжённых складок тревоги вокруг его глаз.

— Эйнар, что именно тебя беспокоит?

— А… — он отмахивается.

— Расскажи.

— Просто… у того, что случилось сегодня, могут быть тяжёлые последствия, — тихо говорит он, а затем, заметив моё, пожалуй, не вполне понимающее выражение лица, поясняет: — Эти мудаки сказали вам, что они из колонии, где пятьдесят вооружённых мужчин. И у них есть мотоциклы. Мы с Альбертом услышали моторы, поэтому я и пошёл тебя искать, — он глубоко вдыхает, застёгивая ремень. — Что, если эти два головореза сказали остальным в Бонифачо, куда направляются? Когда они не вернутся…

— Другие мужчины с оружием могут отправиться их искать, — выдыхаю я, и меня пробирает дрожь. — Как я об этом не подумала? О, Эйнар, мне так жаль, что тебе пришлось убить их из-за меня.

— А мне нет. Никто не смеет угрожать тебе и оставаться в живых, чтобы об этом рассказать. Никто. Я жалею лишь о том, что пришлось убить их так быстро.

В его глазах мелькает что-то тёмное и смертоносное, словно взмах ножа в ночи. Меня пронизывает сильная дрожь. Будто в трансе, я встаю на колени у края кровати, охваченная внезапным, непреодолимым желанием оказаться ближе к нему, ощутить его прикосновения. Почувствовав это, он проводит ладонью по моему лицу, одновременно грубо и нежно.

— Меня возбуждает убийство. Такая власть над человеком, когда держишь его жизнь в своих руках, отнимаешь её… Я же не удивил тебя этим, девочка моя?

Глядя на него снизу вверх, я сглатываю и киваю.

— Нет. И мне это в тебе нравится. Меня возбуждает то, что ты готов взять эту власть.

Он едва заметно кивает, лицо суровое, но в глазах на миг задерживается отблеск улыбки, прежде чем взгляд снова становится жёстким.

— Так вот, убить тех двоих было экстазом, какого я прежде не знал. Первобытным. Они пытались украсть тебя у меня. Для меня нет большего оскорбления. Плевать мне на десять заповедей и на исчезнувшие законы нашего погребённого общества. Моё право прикончить их за то, что они хотели с тобой сделать, священно.

Он проводит пальцами по моему затылку, зарывается ими в волосы, а затем сжимает их в кулаке, заставляя меня запрокинуть голову. Большим пальцем другой руки он проводит по моим губам.

— И всё же тебе стоит злиться и на меня. Мне вообще не следовало попадать в ситуацию, в которой тебе пришлось это сделать. Посмотри, к чему я привела!

— Не будь всё время так строга к себе, — качает он головой и снова садится рядом, усаживая меня к себе на колени. —