Читать книгу - "Хозяйка каланчи. Княжна Пожарская - Адель Хайд"

под стать нам — благородное тёмно-зелёное платье из парчи, серьги с изумрудами, и такое же, тонкой работы, колье.

Мы вышли. Экипаж уже подали, и, поскольку погода стояла ясная, верх у коляски был откинут.

— Мы поедем в открытом экипаже? — удивилась я.

— Тут недалеко, — сказала тётушка.

— А император венчается не в кремлёвской церкви?

— Нет. Это открытое венчание в храме на Страстной площади.

И снова что-то царапнуло меня изнутри.

Доехали мы и вправду быстро. Наш экипаж пропустили довольно близко к храму, потому что у нас был особый пропуск. От начала улицы, которая вела к храмовой площади, уже скапливался народ, но солдаты в форме императорской гвардии обеспечивали свободную полосу на дороге, пропуская экипажи.

Ближе к площади тоже стояла охрана, и они разворачивали коляски, и пускали лишь тех, у кого было с собой приглашение. Пешком можно было пройти дальше, до второго круга охраны, а нам позволили туда доехать.

И уже оттуда мы пошли к храму пешком. Я смотрела на высоченный белокаменный храм и не узнавала. Он не был похож ни на один московский храм. Я не помнила, чтобы такое строение вообще существовало в Москве. Я принялась считать купола. Раз, два, три, четыре, пять…

— Не считай! — неожиданно одёрнула меня тётушка. — Их тридцать три.

Внутри храма был огромный зал, понемногу заполнявшийся людьми. И — что удивительно — повсюду стояли лавки, и люди рассаживались. Тётушка уверенно двинулась вперёд, ещё раз показала карточку, и нас усадили в первый ряд.

Я обратила внимание, что карточка была чёрная, буквы — золотыми, а по краям карточки тянулся серебряный орнамент. И вообще, карточка больше напоминала украшение, чем кусок картона, расписанный дорогой краской.

— Вон он, вон он! — зашептала Маша.

Я посмотрела туда, куда она показывала. Неподалёку от возвышения, где, как я поняла, должно было идти венчание, стоял мужчина.

— Кто? — спросила я, и под лопаткой снова заныло.

Потому что мужчина был блондином.

— Ну как кто, Даша, ну хватит уже, — Маша даже надулась. — Император, Алексей Константинович.

Я вдохнула — и не смогла выдохнуть.

— Какой Алексей Константинович?!

— Даша…

— Маша. Это что, наш Алексей? Мой брат?

— Ну да. Только он всё время занят, потому и бывает у нас редко. А Анастасия Филипповна расстраивается.

Дальше я почти не слышала.

Вот почему его не было за завтраком.

Алексей — император.

Я резко повернулась к подруге.

— Маша, а Александр Николаевич где?

Она нахмурилась.

— Какой Александр Николаевич?

В горле пересохло.

— Романов, Маша. Александр Николаевич Романов. Император.

— А-а… не было такого никогда, ты что не помнишь, что род Романовых прервался, когда Николай Алексеевич потерял магию и от престола отрёкся.

Маша снова с подозрением посмотрела на меня:

— Уж несколько лет как.

Я не стала спрашивать, где его сын, лицо у Маши и так было подозрительно бледное. Спросила другое:

— Маш, прости, но ещё раз спрошу: на ком женится Алексей Константинович?

— На Полине Алабиной. Мне она, если честно, не очень нравится, похожа на Ледяную деву — холодная какая-то. Но Анастасия Филипповна говорит, партия хорошая.

И тут я почувствовала на себе чужой взгляд. Повернула голову налево.

Алабин-старший. Живой и невредимый, одет богато, рядом две дочери и супруга. Вот уж кто точно похож на Ледяную деву.

Он смотрел прямо на меня — и, поймав мой взгляд, растянул тонкие губы в улыбке и чуть склонил голову.

И я поняла.

Мне надо в Каланчу. Срочно. Сейчас же, не дожидаясь конца церемонии.

— Маша, мне надо выйти.

— Что такое?

— Нехорошо мне.

— Я с тобой.

— Нет, ты сиди. Я скоро вернусь.

Я поднялась и пошла к выходу. Мне казалось, что все на меня смотрят. Все знают, куда я иду.

Это была другая реальность. Потому что такого в моей реальности не могло быть. Никогда.

Где Александр? Он должен быть здесь. Не может быть, чтобы всё вот так исчезло, поменялось до основания. Я же старалась не вмешиваться. Я же так старалась.

Дышать становилось трудно. Понимание непростительной, страшной ошибки наваливалось на плечи всё тяжелее — но смириться с тем, что ничего уже не исправить, я не могла.

У дверей попросили пропуск. И вдруг я поняла, что не хочу возвращаться. Не хочу смотреть, как Алексей, у которого стало чужое, ледяное, застывшее в беспристрастной гримасе лицо.

Алексей, у которого не нашлось времени на родную мать, — венчается с дочерью Алабина.

Нет. Не буду.

Я пошла прочь. Кто-то окликнул меня, но голос был незнакомым, и я только мотнула головой и ускорила шаг.

Почему я не вижу графа Давыдова? И где-то в голове сам собой всплыл ответ: потому что его здесь и быть не может. Он антимаг. Он живёт в одной-единственной реальности. Больше его нет нигде.

За вторым кольцом охраны идти стало почти невозможно — люди толпились так, что яблоку негде упасть. Пришлось использовать магию. Я не стала вызывать пламя, лишь немного усилила ауру и люди расступались сами, безотчётно чувствуя исходящую от меня угрозу.

Я пробилась в переулок. Оттуда собиралась выйти на соседнюю улицу, ту, что не ведёт к площади, — и дальше, в Новую слободу, к Каланче.

Она должна быть здесь. Она не может не быть. Она есть везде. Каланча была даже в той, прежней реальности — там, откуда родом настоящая Дарья Пожарская, когда-то попавшая в тело бедной сироты.

Я перешла на бег. Мне казалось, каждая лишняя секунда в этом мире уводит меня всё дальше от возможности всё исправить. Я ведь всего лишь хотела, чтобы он жил.

А вышло вот что: тогда, когда мы раскрыли заговор Ухтомского, с Александром что-то случилось — и императором стал Алексей. Причём Алексей-ледовей, а не огнедержец Пожарский. Хотя я своими глазами видела, как Вяземский забрал у него лёд. Значит, здесь всё пошло иначе. Совсем иначе.

И тут я увидела маленькую церковь. И узнала её. Ту самую, где мне когда-то подарили иконку князя Владимира.

Повинуясь странному наитию, я вошла.

Ко мне тут же подошла женщина.

— Вам свечей?

— Я бы хотела поговорить с батюшкой.

Через минуту вышел священник. Тот самый, или мне показалось, что тот же самый, он, как и в прошлый раз, был почти бесцветный, с кожей, больше похожей на сухой пергамент. Живыми были только глаза.

— Вы меня помните?