Читать книгу - "Сахарная империя. Закон против леди - Юлия Арниева"

для соревнований и медалей. Для жизни. Для того момента, когда некогда будет думать, некогда бояться, когда нужно просто выжить.

— Если кто полезет — бей первой. Не жди. Не разговаривай. Вот сюда, — он показывал на горло, на пах, на колено. — Коротко, резко. И беги. Не оглядывайся.

Мне было семь. Потом восемь, девять, десять, четырнадцать. Каждый вечер: маты, пот, синяки. Мальчишки сначала смеялись, потом перестали. Потом стали уважать. Потом бояться.

Когда я уехала в город, перестала заниматься. Некогда было, негде, да и незачем… казалось. Город большой, люди вокруг, кому я нужна?

Но рефлексы, вбитые дедом за годы тренировок, никуда не делись. Они просто ждали. И дождались в том переулке…

И эти же дедушкины руки учили меня насаживать червя на крючок.

— Не бойся, Кира. Червяки не кусаются. Вот так бери, за серединку, и на крючок. Он и не почувствует ничего.

Я боялась. Черви были скользкими, извивались в пальцах. Но я делала, потому что дед был рядом, потому что его большая рука лежала на моём плече, тёплая и надёжная.

Рыбалка на рассвете. Туман над рекой, поплавок — красная точка в серой мгле. Мы сидим рядом на перевёрнутом ведре, дед курит свой табак, я смотрю на воду. Тихо. Так тихо, что слышно, как рыба плещется где-то далеко, у камышей.

— Дед, а почему мама с папой не приезжают?

Он молчит. Долго молчит. Потом кладёт тяжёлую, теплую руку мне на голову.

— Они бы приехали, внучка. Если бы могли. Но не могут. Так бывает. Главное мы с бабушкой тебя любим…

Образы ускорились.

Школа. Маленькая деревенская школа. Потом городская, большая, шумная. Я приехала к тёте, чтобы учиться в нормальной школе, получить нормальное образование. Скучала по деревне, по бабушке с дедом, плакала по ночам в подушку. Но училась. Старательно, упрямо, потому что бабушка сказала: «Образование — это единственное, что у тебя никто не отнимет».

Университет. Большой город, общежитие, комната на четверых. Запах столовской еды: кислых щей и подгоревшей каши. Библиотека до полуночи, конспекты, экзамены. Крошечная стипендия, которой едва хватало на проезд. Подработки: репетиторство, раздача листовок, официанткой по выходным.

Первая любовь.

Его лицо мелькнуло в памяти и тут же исчезло, размытое, нечёткое. Я не вспомнила его имени, не вспомнила, как он выглядел. Только чувство: бабочки в животе, глупая улыбка, мир в розовых тонах. И потом боль. Он ушёл? Изменил? Предал? Не помню. Помню только урок, который остался навсегда: не верь. Не надейся. Полагайся только на себя.

Посиделки с друзьями.

Чьи-то размытые, нечёткие лица. Смех, звон бокалов, разговоры ни о чём. Подруга — какая подруга? как её звали? — вертится перед зеркалом в новой куртке.

— Ну как тебе? Правда, классная?

— Классная. Тебе идёт.

Какого цвета была эта куртка? Синяя? Зелёная? Бирюзовая? Я пыталась вспомнить и не могла. Такая мелочь, а я не помню. Сколько ещё мелочей я забыла? Сколько ещё лиц, имён, разговоров стёрлось из памяти?

Пивоварня. Мой завод. Моя работа.

Белый халат, каска, планшет в руках. Я иду вдоль рядов стальных чанов, и они уходят вверх, к потолку, огромные, блестящие, гудящие. Сладкий, тёплый, почти хлебный запах солода. Горький, резкий запах хмеля. Запах брожения…

Я знаю этот завод как свои пять пальцев. Каждый чан, каждую трубу, каждый вентиль. Знаю весь процесс — от затирания до розлива. Температуры, плотности, кислотности, цифры, которые я читаю как книгу.

Квартира. Маленькая, однокомнатная, на девятом этаже панельного дома. Своя. Заработанная. Свой угол. Своя крепость.

Тишина по вечерам. Телевизор бормочет что-то фоном. Чашка чая на столе, ноутбук на коленях. Привычное, почти уютное одиночество. Не страшное. Просто так есть.

Образы всё мелькали, всё ускорялись. Каждая мелочь, каждая деталь: цвет стен в моей квартире, скрип двери в подъезде, запах кофе из автомата на работе, лицо соседки по лестничной клетке, мелодия будильника на телефоне…

Телефон. Маленькая плоская коробочка, которая умеет всё: звонить, писать, показывать карты, играть музыку, выходить в интернет… Я больше никогда не позвоню бабушке. Не услышу её голос. Не скажу, что люблю её.

Горло сжалось. Всхлип вырвался сам, я прикусила губу. Нет. Не сейчас. Об этом не сейчас. Потом. Когда-нибудь потом…

Интернет. Метро. Самолёты. Машины. Горячая вода из крана. Свет, который включается одним щелчком.

Мир, которого здесь нет. И не будет ещё двести лет.

Всё, что я знала. Всё, к чему привыкла. Всё, что казалось само собой разумеющимся — горячий душ по утрам, кофе из автомата, музыка в наушниках по дороге на работу. Мелочи. Глупые, незначительные мелочи, о которых не думаешь, пока они есть.

Теперь их нет. И не будет. Никогда…

И от этого объёма, от каждого образа, каждого лица голова становилась тяжёлой. Такой тяжёлой, будто в неё насыпали камней. Булыжников. Чугуна. Я лежала на кровати, и подушка подо мной была мокрой — от пота? от слёз?

— Госпожа? Госпожа, вы стонете. Вам больно? Что мне сделать? Воды принести? Компресс? Госпожа?

— Воды…

Шорох, звук шагов, плеск воды. Потом рука под моей головой, приподнимает. Край кружки у губ. Вода тёплая с привкусом металла, потекла в горло. Я глотала жадно, как человек, который не пил несколько дней.

— Ещё?

— Нет. Хватит. Спасибо.

Мэри осторожно опустила мою голову на подушку. Я слышала, как она возится рядом: ставит кружку на стол, поправляет одеяло, которое я не помнила, чтобы она на меня накидывала. Потом скрип табурета. Она снова села рядом.

— Госпожа, — её голос дрожал. — Вы меня так напугали. Вы пришли белая как смерть, шатались, бормотали что-то… Я думала, вас кто-то ударил. Или отравили. Или… я не знаю.

Я открыла глаза. Комната была тёмной. Когда успело стемнеть? Только слабый отблеск уличного фонаря сочился сквозь щели в ставнях. Лицо Мэри белело рядом, бледное пятно в полумраке.

— Меня не отравили. И не ударили. Просто… голова. Что-то с головой.

— Может, всё-таки доктора?

— Нет. Никакой доктор не поможет.

Мэри молчала. Я чувствовала её встревоженный, испуганный взгляд.

— Мэри, — сказала я тихо. — Я не умираю. Обещаю. Просто мне нужно… переварить кое-что. Понять. Дай мне время.

— Хорошо, госпожа.

Она не двинулась с места. Сидела рядом. Я лежала в темноте, и мысли медленно, с трудом, собирались во что-то осмысленное.

Кира.

Меня звали Кира Королева. Мне было тридцать два года. Я работала технологом на пивоварне. Жила одна. Родителей не было, только бабушка с дедушкой,