Читать книгу - "Ноктюрн - Карина Халле"

— Вот черт, — шепчу я, глядя, как они исчезают в ночи.

— Я же говорила, — отвечает Лена, и слабая улыбка касается ее губ. — Он очень могущественный.

Адонис снова вливается в поток машин, внешне невозмутимый всем этим обменом репликами.

— На людей легко повлиять. Их разумы хотят, чтобы ими руководили. Это многое говорит об обществе, не так ли? Людей можно заставить совершать самые мерзкие поступки, слепо следуя самой примитивной идеологии.

Здесь есть о чём подумать. Я не могу не думать о войне.

— Так вот какими вы нас видите? Людьми, я имею в виду.

— Ты не был в полной мере человеком, Каллахан, — говорит Адонис, и его глаза снова встречаются с моими в зеркале. — Ты всегда был одним из нас, просто… не пробужденным.

От этих слов меня бросает в дрожь, отчасти потому, что они находят отклик где-то глубоко внутри. Осознание. Правда, от которой я бежал.

— Я не знаю, кто я, — признаюсь я.

Лены в темноте находит мою руку и сжимает ее. Обнадёживающе.

— Ты разберешься во всем, — тихо говорит она. — Мы поможем тебе.

Я благодарен ей за прикосновение, за то, что она меня поддерживает.

— Куда мы направляемся?

— В Малибу, — отвечает Адонис. — В колонию доктора Ван Хельсинга.

Я пристально смотрю на него.

— Ван Хельсинг? Типа Абрахама Ван Хельсинга? Из «Дракулы»?

Лена смеется, и в замкнутом пространстве это звучит словно мелодия.

— На самом деле, все наоборот. Брэм Стокер взял за основу своего персонажа Эйба. У них был общий знакомый.

У меня голова идет кругом от подобной информации.

— В книге история реальных вампиров?

— Связь весьма отдалённая, — говорит она. — Стокер позволил себе творческую вольность, как и большинство авторов. Превратил нас в монстров.

— А это не так?

Вопрос вырывается прежде, чем я успеваю подумать.

Она убирает свою руку из моей, и я тут же жалею о своих словах.

— Я кажусь тебе монстром, Каллахан?

В ее голосе нет гнева, только печаль.

Я думаю об изуродованном теле Марко, о крови на моих руках, которую пролил и не помнил об этом.

— Нет, — честно отвечаю я. — Но вот насчет себя я не уверен.

Ее взгляд смягчается.

— Ты не монстр. Ты просто новичок. Необученный. Представь, что однажды ты проснешься со сверхчеловеческой силой, обостренными чувствами и чувством голода, которого не понимаешь, и без наставника. Конечно, ты будешь совершать ошибки.

— Ошибки, — глухо повторяю я. — Это так мы теперь называем убийства?

— Марко был преступником, — напоминает она мне. — Как и те люди, в которых ты стрелял сегодня вечером. Они собирались убить меня. Убить нас обоих.

— А что насчет жертвы в Элизиан-парке? — спрашиваю я.

Лена переглядывается с Адонисом.

— О какой жертве речь?

— Три ночи назад. Я проснулся в парке с кровью во рту. — Мой голос понижается до шёпота. — Кажется, я кого-то убил.

В машине повисает тишина.

— Тебе нужно поесть, — наконец говорит Адонис бесстрастным тоном. — Когда начинается обращение, голод становится невыносимым. Без руководства, без понимания того, что происходит, ты, естественно, начнёшь искать кровь.

— Это никак не оправдывает случившееся.

— Не оправдывает, — спокойно подтверждает Лена. — Но помогает понять. А понимание — это уже способ не дать этому повториться.

Я смотрю в окно на проносящийся мимо тёмный пейзаж. По мере того как мы едем на север, город сменяется побережьем. Рядом с нами простирается океан — бескрайняя гладь чёрного стекла в лунном свете. Интересно, сколько ещё таких, как я, ходит среди добычи, скрывая свою истинную сущность за человеческими масками.

— То место, куда мы едем, — говорю я после долгой паузы. — Колония. Что это такое?

— Убежище, — объясняет Лена. — Место, где вампиры могут жить, не притворяясь. Где мы можем быть самими собой.

— А доктор Ван Хельсинг…

— Абрахам, — поправляет она. — Для друзей — Эйб. Он веками заботился о нашем виде. Он ответит на твои вопросы. О том, кто ты. О том, как ты появился. Если кто-то и может это выяснить, то только Эйб.

Мы молчим, пока машина едет по прибрежному шоссе, а с океана надвигается туман, окутывая дорогу призрачной белизной. Туман кажется уместным, он такой же неясный, как и мои мысли.

— Ты скучаешь по тем временам? — вдруг спрашиваю у Лены.

— По каким?

— Когда была человеком.

Лена обдумывает вопрос, в тусклых мелькающих огнях её лицо кажется задумчивым.

— Я никогда не была человеком, Каллахан. Никто из нас не был человеком. Мы такими рождаемся, даже несмотря на то, что наши способности и раскрываются полностью только с возрастом. Но иногда я скучаю по той простой картине мира. В детстве привыкаешь, что у жизни есть чёткие границы: начало и конец. Смертность задаёт ритм, заставляет ценить момент. И была особая роскошь — не знать, что прячется во тьме. Впрочем, наверное, все дети так живут. Ты не представляешь, какие чудовища обитают в мире, пока не станешь старше и не увидишь их воочию..

— Что ж, я был более чем счастлив в своём неведении.

— Правда? — Она вглядывается в меня, и эти тёмные глаза будто смотрят прямо в душу. — Ты всю жизнь что-то искал. Ты стал детективом, потому что тебе нужны были ответы, нужно было придать смысл окружающему миру. Но при этом ты был незнакомцем для самого себя, жил лишь наполовину.

Её слова бьют неожиданно сильно, отзываясь правдой, которую я всегда знал, но никогда не признавал: постоянно чувствовал себя чужаком, отшельником — даже в браке с Кэтрин, даже в том упорядоченном мире закона и справедливости, который я для себя выстроил.

Я вспоминаю, когда мне было десять: я застыл на школьном дворе, пока другие мальчишки играли в бейсбол, оглушённый звуками, которых, казалось, никто больше не слышал: шёпот учителей в сотне метров, шорох насекомых под травой, раздражавший меня яркий свет солнца. Позже отец нашёл меня: глаза зажмурены, руки прижаты к ушам. Он решил, что это из-за повышенной чувствительности, как у некоторых детей.

Ты чувствуешь глубже большинства, Виктор, — сказал он. — Перерастёшь.

Но я так и не перерос.

Потом была та ночь во Франции во время войны, когда наш отряд попал в засаду в кромешной темноте. Пока остальные слепо метались, я двигался с идеальной ясностью и каким-то образом вывел двенадцать солдат в безопасное место. Они называли это чудом, списывали на боксёрскую интуицию. Теперь я понимал: это было нечто совсем другое — вампирские чувства, которые всегда были во мне, дремали, но присутствовали, ждали подходящего момента, чтобы пробудиться.

Все эти годы я думал, что во мне есть какой-то фундаментальный изъян, но на