Читать книгу - "Жена офицера. Я тебя верну - Ира Орлова"

пустота такая чёрная дыра, как будто туда засунули кулак и сжимают изнутри.

Сердце делает пару неуверенных ударов, потом начинает сбиваться на знакомые, мерзкие перебои. Пауза, толчок, ещё пауза. Мир на секунду дергается, как картинка, у которой пропадает сигнал.

«Так. Стоп. Дыши».

Отхожу к ближайшей стене, почти врезаюсь в неё плечом, упираюсь, как в единственную опору во вселенной. Плитка холодная, через кофту пробирает до костей, но это даже немного отрезвляет.

Пытаюсь считать вдохи. Воздуха мало. Как будто он стал густым, вязким, как кисель, а я пытаюсь протолкнуть его через горло.

Ноги предательски подкашиваются, колени становятся ватными. Я автоматически ладонью хватаюсь за подоконник, чтобы не сползти прямо на пол. Пальцы скользят по пластику, цепляются, как у утопающего за край бассейна.

«Соберись. Встань. Сейчас выровняешь дыхание и пойдёшь дальше. Ты не имеешь права здесь валяться».

Но тело и мозг, похоже, решили дружно объявить забастовку.

На мои внутренние приказы им откровенно плевать.

Где-то сбоку, через ватную пелену, доносится женский голос:

– Девушка, вам плохо? – он звучит так, словно доносится из-под воды, далёкий, глухой.

Я закрываю глаза, прижимаюсь затылком к стене, пытаясь хоть так заякориться в реальности

Слышу свой пульс в висках. Тяжёлый, глухой, как удары кувалды по металлу.

Я больше ничего не контролирую. Я больше не могу приказывать себе дкржаться.

И это, пожалуй, страшнее всего...

- 39 -

Мне всё-таки не даёт рухнуть на пол чья-то крепкая рука под локтем.

– Осторожно, – произносит мужчина совсем рядом, голос его пробивается сквозь ватную завесу в ушах. – Давайте сюда, в процедурную. Не спешите.

Я даже толком не вижу лица. Перед глазами всё ещё белёсое марево, как будто кто-то замазал мир мелом. Просто послушно двигаюсь туда, куда меня ведут. Вернее, меня ведут, а я больше вишу на этой руке, чем иду сама. Ноги ватные, ступни почти не чувствую.

Коридор тянется странно долго. И через несколько мучительных минут я оказываюсь на жёсткой кушетке в маленьком кабинете.

Над головой висит круглая лампа, свет от неё режет глаза так, будто в зрачки иголки втыкают. На стенах развешаны выцветшие плакаты с человеческими сердцами в разрезе, как издевка. Хлопают дверцы металлического шкафа, шуршат упаковки. Мне что-то вкалывают внутривенно, рядом медсестричка возится с аппаратурой.

– Руки вдоль тела, не двигаться, – сухо, без сюсюканий, говорит мужчина с седыми висками.

Холодные присоски липнут к коже груди, одна за другой, оставляя за собой липкий след. На запястья и щиколотки туго фиксируют манжеты, проводки тянутся, как тонкие змейки.

Аппарат рядом оживает, начинает тихо потрескивать, внутри что-то жужжит, и через секунду на белую, ещё тёплую ленту выползают чёрные зигзаги моего сердца.

Я лежу и слушаю собственное дыхание. Оно уже более-менее выровнялось, но внутри всё равно пусто. В ушах звенит навязчиво, будто кто-то тонко водит пальцем по стеклу.

Доктор наклоняется над лентой, внимательно и долго рассматривает ее. Чуть морщит нос. Потом он тяжело вздыхает.

– Так, – протягивает он, чуть отодвигая кардиограф. – Снимаем.

Сестра ловко, привычно отлепляет присоски, одна за другой. Я медленно сажусь на кушетке, поправляю кофту дрожащими пальцами. Доктор тем временем что-то записывает в бумагах, ручка быстро бегает по строкам.

– Значит, так… – доктор поднимает голову, смотрит на меня поверх очков.

– Варвара… – представляюсь я.

– Карты вашей я не вижу, – произносит он, хмурясь. – Но то, что у вас и так диагноз по сердцу есть, – это без сомнений. Это слышно, видно и по ритму, и по вашему виду. И то, что вы сейчас по коридорам до потери сознания ходите – это тоже факт, – добавляет недовольно.

Стучит загнутым пальцем по ленте, где эти чёрные зубцы пляшут, как пьяные.

– Ритм нарушен, нагрузки вы не держите, – перечисляет он почти по-деловому. – Давление скачет. Вам нужно лечь к нам хотя бы на несколько дней. Обследование, подбор терапии, покой.

Во мне поднимается истерический смешок, но наружу вырывается только кривое, жалкое подобие улыбки.

– Мне… сейчас не до этого, – выдыхаю, глядя куда-то мимо его плеча. – Я уже… лучше себя чувствую. Честно. Просто… перенервничала. У меня ребёнок маленький. И мама после инсульта. Я не могу вот так просто лечь.

– Именно поэтому вам и надо лечь, – раздражённо отзывается он, чуть повышая тон. – Потому что у вас ребёнок и мама после инсульта. А если вы хлопнетесь где-нибудь в подъезде или в садике, кому они нужны будут? Кому ваш ребёнок и ваша мать нужны будут, если вы сами себя угробите?

Меня будто по лбу бьют. Я молчу. Смотрю в пол.

– Я настаиваю на госпитализации, – медленно, чётко повторяет врач, будто ставит печать. – Это не прихоть. Это необходимость.

– Я… – поднимаю взгляд, чувствую, как поднимается паника. – Я напишу отказ. Претензий к вам не будет. Честно. Я просто сейчас не могу. У меня нет… возможности.

Он смотрит на меня так, будто я только что плюнула ему в душу и сверху прилепила справку об отсутствии претензий.

– Конечно, – сухо произносит. – Напишите отказ. Куда же без него. Сейчас все очень смелые.

Он аккуратно складывает ленту гармошкой.

– Вы, люди, – начинает он, и голос становится едким, но под этой едкостью слышится многолетняя усталость, – никак не можете понять простую вещь. Врачи вам не из вредности про госпитализацию говорят. Мы не сидим тут, потирая руки: «Ага, кого бы нам ещё в палату уложить, чтоб жизнь мёдом не казалась».

Серые глаза буквально сверлят меня, без жалости, но и без ненависти.

– Мы видим, как вы к нам потом приезжаете, – продолжает он, – на скорой. В лучшем случае в сознании, с круглыми глазами и криком: «Доктор, спасите, помогите, у меня же ребёнок». В худшем… – он делает неопределённый, но очень понятный жест. – И уже поздно. И начинается: «Почему вы раньше не сказали? Почему не предупредили?» А до этого у всех спешка. Огород, дети, внуки, работа, отчёты, собака не накормлена. На всё время есть. Кроме себя.

Он щёлкает ручкой, будто ставит жирную точку.

– Вы сейчас молоды относительно, – кивает на меня. – В вашем возрасте надо не по коридорам падать, а спокойно работать и сына из садика забирать. Вместо того чтобы лечь, обследоваться, подобрать нормальные препараты, вы мне будете рассказывать, что