Читать книгу - "Жена офицера. Я тебя верну - Ира Орлова"

Я отвожу взгляд, рассматриваю узор на одеяле, чтобы не расплакаться прямо в упор под этим её спокойным анализом.

– Я тебе не говорю с ним под венец вновь бежать, – продолжает мама, чуть смягчая голос, – хотя помню, как ты в первый раз меня не слушала. Ни про разницу в возрасте, ни про то, что мужик он сильно жёсткий, и тебе с ним непросто будет. Ты же тогда вся горела: «любовь, мама, мы всё выдержим». Выдержали, ага…

Она сокрушенно качает головой.

– Сейчас думай наперёд. Холодной головой. Как между вами будет – это ты сама со временем решишь. Хочешь, будешь рядом как женщина, а хочешь, останешься только матерью его ребёнка. Это уже ваша кухня. Но Лёвку моего, – делает акцент, – без поддержки не оставляй. Мы-то с тобой, – усмехается печально, – ненадёжные обе.

Мама шумно выдыхает, будто устала от собственного монолога:

– Ты лучше своим сердцем займись, – упрямо повторяет. – Ты мне нужна ходячая. Поняла? – кивает на себя, на свои неподвижные ноги. – А не вот так, как я.

Глаза тут же предательски наполняются слезами. Мир плывёт, контуры у кровати и тумбочки становятся размытыми.

– Мам, ну перестань, – прошу, голос надламывается и тонет где-то в груди. – Не говори так… пожалуйста.

– Буду, – спокойно перебивает она. Ни крика, ни истерики, только твёрдость. – И ты это знаешь. Если я сейчас буду делать вид, что ничего не понимаю, это хуже будет.

Она на секунду закрывает глаза, потом снова смотрит на меня, но уже не так пристально, будто куда-то сквозь:

– Я очень тебя люблю, Варя, – произносит неожиданно мягко. – Вот прям очень. Больше жизни. Поэтому и говорю честно, а не так, как тебе приятнее слышать.

Двигает здоровой рукой, указательным пальцем чуть стучит по простыне:

– Если я так и останусь лежачей… – делает паузу, будто даёт мне время переварить, – сдай меня куда-нибудь. В дом престарелых, пансионат, неважно как это называется. Лишь бы ухаживали более-менее прилично.

Смотрит прямо в глаза:

– Не ломай себе жизнь и здоровье. Не тащи меня на себе годами. Поняла? Это лучше будет, чем когда ты годы угробишь на памперсы и пуп себе надорвёшь меня таская в ванну.

У меня внутри всё обрывается. В ушах звенит.

– Ты… что несёшь вообще? – возмущаюсь обиженно. – Какое сдай? Мам, ты что… – чуть привстаю со стула, – ты мне что, ненужный шкаф, который мешает в коридоре, и его надо вынести на помойку или в гараж? Куда тебя сдавать?

– Я – твоя мать, – спокойно отвечает она, без тени обиды. – И именно поэтому сейчас говорю это, пока голова ещё работает. Пока могу сама за себя решать, а не когда ты будешь в муках гадать, как правильно. Я не хочу, чтобы ты смотрела на меня годами, как я на свою бабку смотрела, – тихо, но отчётливо произносит мама. – И внутри шептала себе по ночам: «Господи, пусть уже…» – она осекается, не договаривает, но я и так слышу этот несказанный конец. – Это самое страшное чувство, – добавляет она глухо. – Когда любишь и устала одновременно. Когда и хочешь, чтобы человек жил, и не можешь больше вот так каждый день. Да и он устал. Ему-то тоже жизнь не в радость уже.

Мама чуть криво усмехается:

– Лучше я сама это озвучу вслух, пока могу. Чтобы тебе потом не было стыдно за свои мысли. Чтобы знала, что я сама так решила. И понимаю тебя лучше, чем кто либо.

Она на секунду закрывает глаза, будто собирается с силами, потом открывает и говорит очень тихо, но так, что каждое слово впечатывается в меня:

– Моя задача как матери, не привязать тебя к себе навечно, цепью к кровати, а отпустить. Дать тебе шанс жить своей жизнью. Воспитывать и поднимать своего ребенка. А не превратить тебя в сиделку с вечной усталостью в глазах.

Пауза растягивается, воздух в палате становится густым.

– Вот это, – добавляет она, – и есть любовь. Не держать любой ценой, а вовремя… отпустить.

Я качаю головой, слёзы сами катятся по щекам:

– Не могу я так, мама. Я не смогу тебя просто… сдать. И жить, как ни в чём не бывало.

– Никто не говорит как ни в чём не бывало, – устало отвечает она. – Будет больно. Будет стыдно. Будет тысяча сомнений. Но ещё хуже, если ты будешь пять лет ходить вокруг меня кругами, с больной спиной, больным сердцем и вечным чувством вины, что устала. Я уже свою жизнь прожила, Варь. Ты – в середине своей. У тебя ребёнок. У тебя, возможно, есть шанс на семью, на мужчину… каким бы он там ни был. Я не имею права отнимать у тебя это всё только потому, что моё тело решило слечь.

– Мам, хватит… – я уже почти рыдаю.

– Ладно, – выдыхает. – Всё. Не буду. Расскажи лучше про Лёву ещё.

Я судорожно шмыгаю носом, ладонью размазываю слёзы по щекам, как школьница, которая забыла платок. Пальцы дрожат, горло жжёт, но я послушно хватаюсь за эту соломинку. Потому что говорить про ребёнка проще, чем говорить про смерть и дома престарелых.

Мама с удовольствием слушает, кивает, даже улыбается.

Через какое-то время я поднимаюсь.

– Мне надо бежать, – шепчу. – Смена. Вечером ещё зайду, если успею.

– Иди, – кивает она. – Обними нашего мальчика за меня. Скажи, что бабушка его любит. Сильно.

Наклоняюсь, целую её в щёку, холодную и сухую.

– Люблю тебя, – шепчу в самое ухо, и голос снова дрожит, предатель.

– Я тебя тоже, дурёха, – отвечает она с материнской теплотой. – Иди уже. Пока сама не разревелась.

Улыбаюсь сквозь слёзы, выпрямляюсь, забираю пустой пакет и выхожу из палаты, аккуратно прикрывая за собой дверь.

Делаю два шага и меня накрывает.

Как будто кто-то сорвал плотину. Слёзы бьют в глаза сразу, мгновенно, так, что я даже не успеваю сделать нормальный вдох. Горло сводит, дыхание сбивается на судорожные глотки воздуха.

Перед глазами вспыхивают белые пятна, полосы ламп на потолке расползаются, стены будто начинают медленно съезжаться, как в кривом зеркале.

Грудь жжёт огнём, словно мне внутрь под рёбра поставили маленькую печку и раскочегарили до предела. Под ложечкой