Читать книгу - "Жена офицера. Я тебя верну - Ира Орлова"

class="p1">– Я уже давно не маленькая, Гордей, – хмурюсь я. – С чего вдруг такое волнение?

– Ты мать моего сына, – спокойно отрезает он.

Эта фраза бьёт наотмашь. В ней всё. И его права, и его претензии, и та новая пропасть, которая разверзлась между нами. Он четко обозначает мой статус в его системе координат.

Лёва уже скачет у двери, как заведённый, совершенно не чувствуя напряжения между нами:

– Пап, пойдём! Там снег! Пойдём-пойдём-пойдём!

– Идём, боец, – ухмыляется Гордей.

В тесном коридоре на секунду образуется настоящий затор. Я смотрю на них, большой и маленький, оба упрямые, оба смотрят на мир с одинаковым вызовом.

– Всё, – говорю я, наконец открывая входную дверь. – Вперёд. К подвигам.

Мы выходим из подъезда. Воздух колючий, пахнет близкой зимой. Я останавливаюсь на крыльце и поворачиваюсь к ним:

– Вы… идите. Мне в другую сторону. Через парк быстрее.

Лёва, уже схвативший Гордея за руку, без тени сомнения машет мне свободной ладошкой:

– Мааам! Пока! Я вечером приду! С папой! На большой машине!

– Договорились, малыш, – улыбаюсь я, хотя где-то внутри всё сводит страхом от его уверенности.

Гордей смотрит на меня долго и пронизывающе.

Потом просто кивает. Без лишних слов.

Разворачивается к своей машине, бережно, но крепко сжимая маленькую руку сына.

Я стою на месте и смотрю им вслед, пока его внедорожник не скрывается за поворотом.

Потом бреду через двор, утопая в серой каше под ногами. Каждый шаг отдаётся в груди тупой болью. Где-то там, между сердцем и желудком, теперь живёт новая реальность, к которой у меня нет инструкции.

Гордей не ушёл. Он точно решил, что будет рядом. И, похоже, в отличие от меня, уже не сомневается в этом ни секунды.

А я… я всё ещё только пробую поверить, что мужчины иногда остаются. Даже когда их об этом никто не просит. Даже когда ты сама сделала всё, чтобы они исчезли.

- 38 -

В больнице, как всегда, уныло.

Этот коридор будто создан специально, чтобы капать людям на мозги, что жизнь конечна. Вокруг тусклые стены, выцветшие объявления и запах хлорки.

Иду по коридору и внутри всё сжимается от волнения. Каждый раз, как в первый. Вроде уже знаешь, что увидишь, а всё равно сердце делает кульбит.

Стучу тихо костяшками по двери, не дожидаясь ответа, толкаю её плечом и вхожу в палату.

Мама лежит у окна, почти утонув в подушке и аккуратно сложенном гармошкой одеяле. Голова чуть повернута к стеклу, взгляд куда-то за пределы двора, за тёмные крыши и серое небо. Не фокусируется ни на чём конкретном, просто скользит по миру так, как смотрят люди, которым уже всё равно, что там дальше.

От этого зрелища душа реально кровью обливается.

Мама, которая всю жизнь носилась, суетилась, ругалась, тащила всё на себе, теперь лежит маленькая, как будто усохшая. Лицо какое-то серое, землистое, потухшее. Только глаза живые, да и те с усталой обречённостью в глубине.

– Привет, – выдыхаю, пытаясь выдавить из себя хоть подобие улыбки. Получается отвратительно плохо.

Она медленно поворачивает голову. Правая сторона тела почти не слушается, даже уголок губ с этой стороны упрямо тянет вниз, делая выражение лица суровее.

– Варя, – произносит, язык чуть спотыкается, но слова разобрать можно. – Пришла ко мне.

– Ну а куда я денусь, – пытаюсь пошутить, ставлю пакет на тумбочку. – Фрукты тебе, йогурт… Сейчас тебя причешем, приведём в порядок, будешь у меня красотка.

– Да брось, – усмехается раздраженно мама. – Не трать зря время.

Пододвигаю стул ближе к кровати, сажусь, поправляю одеяло, хотя с ним и так всё впорядке. Надо занять руки, иначе начну плакать сразу.

– Как ты? – спрашиваю, хотя сама ненавижу этот вопрос. Как будто она сейчас скажет: «О, отлично, Варенька, вчера марафон пробежала».

Мама смотрит в потолок. Молчит несколько секунд. Так долго, что я уже успеваю придумать пять вариантов её ответа, и ни один из них не утешительный.

Потом неожиданно выдыхает:

– Плохо я.

Я моргаю, цепляюсь за первое, самое банальное:

– Давление?

– Давление… – мама отмахивается здоровой рукой, сухой, с выступившими косточками. – Давление – это ерунда. Таблетками собьётся. Я… я жить так не хочу, Вар, – произносит она очень чётко. – Понимаешь? Лежать, как бревно. Быть тебе… обузой.

– Мам, – автоматом возражаю, чуть подаюсь к ней, – ну что ты…

– Не перебивай, – неожиданно жёстко обрывает.

Смотрит прямо мне в глаза, не моргая:

– Это не жизнь.

Делает паузу, будто проверяет, слышу ли я.

– Когда тебя с кровати на кресло перекладывают, с кресла в туалет, с туалета обратно. Когда ты не можешь сама встать, сама помыться, сама одеться. Когда каждое движение, как подвиг и отдельная спецоперация.

Морщит лоб, подбирая слово, губы чуть дрожат:

– Когда ты… – делает вдох, – бесполезна своим родным. Только проблема для них.

Ком подступает к горлу так резко, что я физически чувствую, как он упирается подъязычной костью.

– Ты не бесполезна, – шепчу. Голос предательски срывается. – Ты… моя мама.

– Вот именно, – криво усмехается она, и от этой усмешки хочется выть. – Мать, которая теперь только лежит и смотрит в потолок.

Медленно поворачивает голову обратно к окну.

Поворачивает голову к окну.

– Как бы сильно тебя ни любили, Варюша, – произносит она устало, но твёрдо, – долго это никто не выдерживает. Вначале все переживают, таскают, ухаживают. Бегают вокруг, как вокруг хрустальной вазы. Боятся уронить, разбить. Себя не жалеют. А потом… – она чуть поднимает брови, – потом усталость приходит. Такая, с привкусом стыда. Потому что тебе и жалко, и тяжело. Злишься поначалу на себя, что устал. Что хочешь просто посидеть, молча, чтобы никто не звал, не стонал, не просил стакан воды. А потом она, эта злость, потихоньку на того, кто лежит, перелезает. На меня, на таких, как я.

Мама пожимает плечом, насколько позволяет тело.

– А потом все молчат, улыбаются, говорят правильные слова, но каждый по-своему… ждёт, когда всё это закончится. Чтобы вздохнуть. Просто… вздохнуть свободно и облегченно.

– Мама, не надо так говорить, – слова срываются на шёпот. – Пожалуйста.

– А как говорить? – она смотрит на меня в упор, без жалости, без попытки сгладить углы. – Сказки тебе рассказывать? Всё будет