Читать книгу - "Жена офицера. Я тебя верну - Ира Орлова"

хорошо? Мне шестьдесят с лишним, инсульт, рука и нога не работает. Я что, по-твоему, съем волшебную таблетку и бегать начну? Не начну. Не надо меня героизировать, Варя. Я не герой. Я старый, уставший человек, который сам довёл себя до ручки. Плевала на врачей, на таблетки, на давление. Всё некогда было, всё дела. А теперь вот лежу, как памятник собственной глупости. И теперь ещё тебя туда же тяну.

Она попадает в самое больное место, и мы обе это знаем.

Мама первой отводит взгляд, выдыхает, голос чуть смягчается:

– Как Лёва? – спрашивает она уже тише. – Не надо больше обо мне, – морщится, – расскажи мне что-нибудь… хорошее. Про внучика, например.

И вот тут у меня впервые за утро получается улыбнуться хоть как-то по-настоящему, а не вот это дёрганое подобие.

– Лёва… нормально, – выдыхаю, будто теплеет внутри от одного его имени. – Вчера в новом комбезе бегал, как угорелый.

На секунду вижу перед глазами его радостную, раскрасневшуюся мордашку.

– Гордился, что ему папа его подарил.

Делаю небольшую паузу, собираюсь с духом:

– Гордей узнал про него, – произношу тихо, наблюдая за маминым лицом. – Они виделись.

Мама переводит на меня внимательный, заинтересованный взгляд:

– Гордей… всё узнал?.. – спрашивает неуверенно, словно боится, что ослышалась.

Я киваю.

– Возник… как чёрт из табакерки, – криво усмехаюсь. – Пришёл в сад, увидел Лёву…

Пожимаю плечами.

– Жизнь как-то по-дурацки закрутилась, мам. Он, оказывается, парня пропавшего без вести, Егора, девушку встречал с ребёнком, помогал ей, в роддом к ним ездил. Мне ничего не сказал, а я… – отвожу взгляд, – убежала и спрашивать не стала нормально. Сама всё дорисовала, как всегда. Решила, что у него вторая семья, что меня с моим ребёнком он уже списал.

Горько усмехаюсь:

– Он, оказывается, к Вике с Сергеем приезжал. Увидел Серёжу в трусах в дверях и решил, что мы с ним вместе живём. Ой, короче… – нервно взмахиваю рукой, – такая солянка из недомолвок и додумываний. Еле разобрались. Но теперь он… – сглатываю, – вроде как хочет присутствовать в жизни сына. Говорит, что больше никуда не денется.

Мама коротко фыркает, и в этом звуке так много знакомого, родного скепсиса:

– Вот же, конь в пальто, – бурчит. – Как всегда, сначала всё через задницу сделает, потом героически исправляет.

Я невольно улыбаюсь:

– Мам…

– Что мам? – она смотрит серьёзно, почти строго, как в те времена, когда ловила меня на каких-нибудь подростковых глупостях. – Не гони его. Пусть помогает. Это его ребёнок так же, как твой. С самого начала надо было его к воспитанию приобщать, а не тащить всё одной, – вздыхает, – хотя… он у тебя такой солдафон, что быстрее бы тебя до инфаркта довёл своими приказами. Может, и к лучшему, что ты от него тогда перебралась подальше. Хоть спокойно выносила и родила.

Она тянется здоровой рукой, сжимает мои пальцы. Ладонь у нее холодная, сухая, но хватка крепкая, как раньше:

– Ты не железная, – говорит мягче, почти ласково. – Ты не обязана всё тянуть сама. Хватит из себя танк строить. Ему тоже положено свою долю таскать. И моральную, и материальную. Не только приказы свои раздавать.

Я колеблюсь секунду, потом всё-таки выдыхаю то, что крутится на языке с утра:

– Света у него была, – признаюсь, будто совершаю предательство. – Женщина. Они расстались… вроде как. Он говорит, что только мы у него теперь. Но я… – качаю головой, – я не знаю, верить или нет. Не понимаю, что он вообще от меня хочет. И чего сама хочу.

Мама какое-то время молчит. На соседней койке женщина кашляет, напоминая нам, что мы здесь не одни. После чего мама снова переводит взгляд на меня:

– Варь, – говорит наконец тихо, но очень решительно, – слушай сюда внимательно.

Делает паузу, чтобы я точно посмотрела на неё:

– Мачеха ребёнку никогда не заменит мать. Как бы она ни старалась. Может быть хорошим человеком, может ухаживать, кормить борщами, сказки читать. Но мать – это ты. И будешь ты, пока дышишь.

Она чуть сжимает мои пальцы сильнее:

– Ты поэтому голову включи и займись своим здоровьем. Ты сына родила, вытащила одна, воспитала как могла. Вот и хватит геройствовать. Пусть теперь и он, – кивает куда-то в сторону двери, – поможет. Родной отец всё-таки. Не чужой дядя с улицы. Ему положено. И тащить, и отвечать, и рядом быть.

– Ты говоришь так, как будто всё просто, – горько усмехаюсь, чувствуя, как внутри всё сжимается, как пружина. – Как будто обиды и прошлое можно, знаешь, в отдельную коробку сложить, крышкой накрыть и на антресоли закинуть. А они… – качаю головой, – никуда не деваются, мам. Лезут в голову в самый неподходящий момент.

Провожу ладонью по лицу, будто могу стереть усталость.

– У меня страх, – честно признаюсь. – Прям… животный. Что пройдёт время, он обвыкнется, притрётся, и всё начнётся по второму кругу. Сначала будет стараться, а потом опять замкнётся, уйдёт в свои дела и начнёт молчать. Я же его знаю. Ему легче проглотить, чем объяснить.

Делаю короткий вдох:

– Ещё троих из роддома встретит, – криво усмехаюсь, хотя на самом деле не смешно, – а может уже и настоящую любовницу заведёт. Помоложе и попроще. Или… – голос срывается, – сына куда-то увезёт и снова не поставит меня в известность. Он же у нас весь про рационально. Решит, что так лучше, и всё. У меня же сердце. Мне вообще, по его мнению, в вакууме жить надо, под колпаком, и чтобы стресса ноль. Меньше знаю, крепче сплю.

– Это всё твои страхи, – отсекает мама твёрдо. – Они у тебя размером с вагон, я вижу. Но страхи – это одно, а жизнь – это другое.

Она чуть наклоняет голову, смотрит пристально, почти сурово:

– А одна будешь, что случится, через сколько соседи Лёвку найдут? – спрашивает просто, без обиняков. – Ты об этом думала?

Её слова бьют в солнечное сплетение.

– Нового мужика, конечно, ещё встретишь… Только ты сама-то трезво посмотри. Какой мужик с радостью побежит поднимать одинокую женщину с ребёнком и сердцем больным? Со всеми этими приступами, отдышками. Ещё и зная, что тебе больше рожать нельзя. Не каждый на такое пойдёт, Варь. Это тоже надо