Читать книгу - "Есть такая вероятность - Юлия Устинова"

не чайный сомелье, как Надя, та шарит во всех тонкостях напитка, но зеленый от белого уже вполне способен отличить.

Цветочный улун — найс. Копченая габа — не айс.

— Стограммовая упаковка — три тысячи.

— А-а… Ну что-то в этом есть, — и, вроде бы, даже чувствую благородные нотки. — Но, если бы я цену не знал.

— Вот так и работает психология влияния, — усмехается Надя.

— Это, типа, что, если дорогое — значит хорошее?

— Да-да. Убеждай, воздействуй, защищайся. Книга такая есть.

— Да ты и без всяких книг можешь впарить что угодно, Надь, — пою оду ее коммерческой хватке.

— Не впарить, а продать, — поправляет, лукаво улыбаясь. — Да, могу.

На днях Вавилова уделала всех. Вышла в зал и по красоте оставила без трех сотен тысяч какого-то мужика. Впихнула ему совершенно другой телек, приболтав на тот, с которого больше премия падает, еще и дополнительную гарантию влепила, по сути продав человеку воздух.

Продавцы потом стояли обтекали, мол, как так директриса такого клиента у них увела. На что я сказал: “Учитесь, как надо работать”.

— А ты, значит, ездил на турслеты? — возводит на меня любопытный взгляд.

— Да, в школе ходил в клуб на спортивное ориентирование. Я и по диплому инструктор по туризму.

— Ух ты! — удивляется. — А чего не по профессии пошел?

— Я до армии работал на горнолыжке несколько месяцев. Там есть веревочный парк, канатка, но это было ни о чем, — объясняю. — Думал на инструктора по лыжам переподготовку пройти. А потом повестка пришла. Дембельнулся, кэша нет, надо было куда-то устраиваться. Пошел в магаз. Меня взяли и как-то так, — расслабленно добавляю, в двух словах описав свой карьерный путь.

— Как можно было променять романтику походов на магазин, где даже окон нет, Дима?! — Надя недоумевает.

— Да хрен его знает. А сама-то ты кто по образованию? — пользуясь случаем, интересуюсь.

— О, у меня все просто. Торговое дело в колледже. Потом менеджмент на заочке.

— Ясно. — Я с сомнением кошусь на свою чашку, почти полную. — Извини, но я не буду это допивать.

— Ничего страшного.

— В душ метнусь, и давай в горизонтальное. Я что-то заебался сегодня, — встаю из-за стола, уже потянувшись к поясу, чтобы распустить ремень, но снова сажусь. — Забыл сказать, Надь, у нас схематозница завелась.

— В чем дело?

— Да мутится одна тетка с кэшбеком. Причем не только у нас. Первый раз мы ей вернули деньги. Она опять пришла, купила и сегодня приперлась с возвратом. Я на мороз упал. Говорю, типа, у нас менеджер на выходном, приходите в понедельник. Она давай, ну как обычно, именем Роспотреба вам всех хана.

— Есть же служба безопасности. Пусть занимаются. Я напишу Антону, — Надя отмахивается от рабочих вопросов.

— Я уже написал. Решаем. Просто, чтобы ты была в курсе.

— А, ну супер, — совершенно легкомысленно слетает с темы.

Что совершенно на нее не похоже. Надя не работает спустя рукава и всегда держит руку на пульсе, но в последнее время ей будто бы не больше всех надо.

Возвраты, недовольные нервные покупатели, негатив, бесконечное тыканье в закон о защите прав потребителей — в отсутствие толкового менеджера по работе с клиентами это добро у меня на ежедневной основе присутствует.

День был муторный, долгий. Вечер же прекрасен, как и все наши вечера. У них есть лишь один минус — слишком быстро заканчиваются.

Я иду мыться. Надя купила мне мочалку — жесткую, шкуродер, как у меня дома.

Моя новая зубная щетка соседствует рядом с корейской Надиной. В стакане три отделения. Одно свободное.

Я представляю, каково это — когда их три или больше. В смысле, щетки. И это здорово, что ли, о таком думать.

Готов ли я?

А чё б нет?

У некоторых моих знакомых уже по двое.

Да, блин, да. Я размышляю о батеринстве. Серьезно. Спокойно. Вдумчиво.

Я не знал своего отца. Зато знаю, что он того и не заслуживал.

Другое дело — дед. Он рос в неполной семье, затем обрек на такую же участь мою маму и совершенно точно налажал с тем, как мало присутствовал в ее жизни. Но не в моей. Для меня он был и остается лучшим.

И я бы хотел, чтобы в моей жизни тоже появились люди, которые бы однажды сказали так и обо мне. Мои. Родные. Свои собственные. Дети. А еще хочется, чтобы их матерью стала одна конкретная женщина.

Двадцать минут спустя ее руки уже у меня шее. Надя ерзает на моих коленях весь поцелуй.

— Ты же устал, — дразнит меня, натирая через одежду мой стояк своей промежностью.

Ну, как одежду? Я в трусах. Она уже без ничего. На плечах болтается распахнутый халат.

Наши поцелуи — вещь для ее одежды небезопасная.

— Не для этого.

Взяв за лицо, толкаюсь ртом в шею и целую, пока меня не простреливает от дикого желания.

— Дим… Дима… — Надя пробует увернуться.

— Я один раз… Хочу…

Она все же смещается мое лицо с шеи. Прикусываю ее чуть ниже ключицы и сосу максимально долго. И если бы вся кровь не утекла сейчас вниз, я бы точно почувствовал привкус железа из своих десен.

Дальше Надя сама меня зачехляет и седлает, полностью вбирая.

— Как же с тобой… — простонав, на грудь мне опускается.

Мы сплетаемся языками, пока я трахаю ее снизу.

Ну, то есть, да, я ее трахаю, но и отдаю себе отчет, что это не просто про секс. У этого есть смысл. Есть даже название.

Мы занимаемся любовью — вот, что мы делаем.

Серьезно. У меня в мозгу образовался новый очаг удовольствия — умопомрачительного, доминантного, абсолютного, с которым весь прежний опыт и рядом не стоял. И особый вид кайфа — говорить об этом.

— Люблю тебя, — сообщаю, когда снова могу худо-бедно изъясняться. Надя лежит на спине, и я обнаруживаю последствия своей недавней блажи. — Офигеть.

Касаюсь пальцами гематомы. Надя потирает себя под ключицей, где темнеет засос.

— У меня сосуды близко к коже находятся, синяки легко появляются, так что не принимай на свой счет.

— Ах так? — вписываюсь ртом ей в шею, намереваясь оставить еще одну отметину.

— Нет-нет, не тут, — Надя пробует отпихнуть мою голову, но я уже присасываюсь и руки ее отвожу, чтобы сцепить их над головой. — Дима! Дим… — шипит. — С ума сошел!

Оторвавшись, не без удовольствия рассматриваю, что натворил. Вижу, как наливается крупный засос.

— Ох ты ж мать моя.

— Сильно? — Надя чешет шею.

— Ну… как тебе сказать, — смеюсь.

Она вскакивает и несется в ванную, откуда до меня доносятся ее возмущенные вопли.