Читать книгу - "Чужой ребенок - Элли Чэндлер"

записи, разрушившей мне восемь лет дружбы, и у задней стены бального зала двадцатого февраля.

Он видел меня один раз — со сцены.

— Я вам, наверное, последний человек, — сказал он.

— Наверное.

— Ага. — Он положил папку на колени. — Тогда я быстро.

Он говорил семнадцать минут.

Ребёнок родился двенадцатого апреля. Мальчик, три двести. Тест он сделал в мае, через клинику, официально: отцовство подтвердилось, вероятность девяносто девять и девять.

— Я его признал, — сказал Костя. — По документам всё сделал, я в свидетельстве отец.

— Дальше.

— Дальше плохо.

Он открыл папку и стал выкладывать бумаги мне на стол.

Заявление участковому, февраль. Два вызова скорой, май. Копия обращения в опеку от соседки, июнь. Выписка из медкарты ребёнка: недобор веса, пропущенные приёмы, отказ от патронажа.

— Я плачу, — сказал он. — Я ей сорок тысяч в месяц кладу, я квартиру ей снял на Профсоюзной. Я езжу через день. Она то пускает, то не пускает. Один раз я приехал, а она с ним на площадке в двенадцать ночи сидит, в халате, и говорит, что дома камеры.

— Какие камеры?

— Никакие. — Он смотрел в пол. — Она считает, за ней следят. Она мне сказала: это Катя всё, Катя не остановится.

Я молчала.

— Я в мае думал, что это после родов, — продолжал Костя. — Мать моя говорит: у всех бывает, пройдёт. Не проходит. Она с ним из дома выходит раз в неделю. Она ему имя до сих пор не выучила, она его зовёт «маленький».

— Как вы его назвали?

— Артём.

Я записала.

Он поднял голову.

— Мне надо его забрать, — сказал Костя. — Совсем. Я один воспитаю, у меня мать поможет, она рядом живёт. Я не хочу её топить, я просто хочу ребёнка. Она с ним рано или поздно что-нибудь сделает.

— Вы понимаете, о чём просите?

— Понимаю. Мне сказали, вы лучшая.

— Кто сказал?

— Юрист. Я к нему ходил на консультацию. — Костя усмехнулся невесело. — Он мою историю послушал и говорит: у вас против неё Соловьёва работает, идите к ней, у неё и материалы, и мотив.

Вот это было честно.

Я его выслушала и молчала минуты две.

Он ждал, положив ладони на колени, и не торопил.

Внутри у меня в это время шла работа.

Я разбирала себя по пунктам, как чужое дело.

Пункт первый: ребёнку три месяца, у него недобор веса и пропущенные приёмы, и это факт из медкарты, а не чьи-то слова.

Пункт второй: передо мной сидит мужчина, признавший его официально, платящий и приезжающий через день. Он привёз мне папку, собранную за три месяца, и в этой папке всё разложено по датам. Он умеет только это, и он это сделал.

Пункт третий, самый неприятный.

Я хотела ей отомстить.

Я сидела в своём кабинете на третьем этаже, партнёр в холдинге, с двенадцатью процентами и сделкой на четыре миллиарда, — и во мне поднялось то же самое, что стояло на кухне на Автозаводской в январе. У меня в руках оказалось последнее, чего её можно лишить.

Я это в себе увидела очень ясно и очень честно.

И вот тут я сделала то, чем горжусь до сих пор.

Я взяла эти два мотива и положила их на разные чаши.

— Константин, — сказала я. — Я возьмусь. Но условия ставлю я.

— Ставьте.

— Первое. Я не буду делать из вашей бывшей сумасшедшую. Мы идём через медицину и через опеку, а не через грязь. Никаких историй про постель и мужчин, никакой февральской записи в деле.

Он поднял брови.

— Почему? Это же...

— Потому что суду нужен ребёнок, а не наша с ней война. — Я подвинула к себе его папку. — Если я принесу туда февраль, судья увидит мстительную бабу, и вы проиграете.

— Понял.

— Второе. Вы обеспечиваете ей жильё и содержание до решения и после. Даже если заберёте сына целиком.

Он замолчал.

— Она мне... — начал он.

— Она мать вашего ребёнка. — Я смотрела на него. — Через шестнадцать лет он спросит, где его мама и что делал в это время отец. Я вам сейчас экономлю этот разговор.

Костя думал секунд десять.

— Хорошо, — сказал он.

— Третье. Я работаю бесплатно.

— Мне не надо благотворительности.

— Это не благотворительность. — Я закрыла папку. — Мне нельзя брать с вас деньги. Иначе получится, что я на этом заработала, а я в этой истории уже заплатила восемьсот сорок тысяч.

Он посмотрел на меня.

— Я про них знаю, — сказал он тихо. — Я тогда, в кабинете... я не знал, чьи это деньги. Она сказала — от подруги, я подумал, взяла в долг.

— Она взяла в долг.

— Я верну.

— Вернёте, — согласилась я. — В суде.

Он ушёл в седьмом часу.

Я сидела над его папкой и смотрела на выписку из медкарты.

Артём. Двенадцатое апреля, три двести.

Я оплатила его появление на свет. Я никогда его не видела и, скорее всего, не увижу. И вот теперь я буду вести дело. По его итогам мальчик станет жить с отцом на Профсоюзной, а мать — приезжать по расписанию.

Так тоже бывает.

Я позвонила Стасу и рассказала всё, от секретаря до последнего условия.

Он выслушал и спросил одно:

— Вы этим себя не разрушите?

— Я об этом думала два часа.

— И?

— Я беру дело, потому что у мальчика недобор веса, — сказала я. — Если бы у неё всё было в порядке, я бы его выставила за дверь. Я себя проверила.

— Хорошо. — Помолчал. — Только имейте в виду. Она будет говорить в суде, что вы её преследуете. И половина зала ей поверит, потому что вы там действительно есть.

— Знаю.

— Тогда