Читать книгу - "Чужой ребенок - Элли Чэндлер"

была права во всём. Во всём, с самого начала. Я идиот».

02:05

«Я не сплю. Хожу по квартире. Тут всё твоё, ты понимаешь? Плитка твоя, чашки твои. Я сижу на кухне и не могу».

02:40

«Ответь пожалуйста».

03:15

«Кать, я больше никого в жизни не любил. Мне сорок лет и я один сижу в четыре утра».

04:02

«Ребёнок не мой. Ты слышала. Я ей ничего не должен. Пусть идёт к своему качку».

Я остановилась на этом сообщении.

Перечитала.

«Я ей ничего не должен».

Через восемь недель родится мальчик. Он был этому мужчине сыном на протяжении семи месяцев: Сергей покупал кроватку, выбирал имя, орал на меня в спальне про мать своего ребёнка. Он приехал вчера на вечер, держа её под локоть.

Сегодня в четыре утра он написал: пусть идёт к своему качку.

Я поймала себя на том, что думаю про неё.

Она сидит сейчас где-то на съёмной, на восьмом месяце, без денег, без мужчины, с телефоном, разрывающимся от знакомых. Костя ушёл первым, из зала, не оглянувшись. Сергей выставил её ночью у особняка. Вчера у неё было двое мужчин и квартира на Пресне, сегодня — ничего.

Я это сделала.

Я подержала эту мысль в руках, повертела и поставила обратно.

Я не заставляла её ложиться в мою кровать. Я не диктовала ей текст про мою поломку. Я всего лишь показала людям её собственный голос.

Жалости во мне к ней не осталось. Осталась ровная, спокойная тяжесть, и я с ней потом прожила довольно долго.

Я сидела за чужим кухонным островом и очень отчётливо понимала одну вещь.

Он ничему не научился. Он не переменился ни на сантиметр. Вчера ему сказали, что предмет чужой, — и он его отставил, и в этой лёгкости было всё, что мне следовало понять про него четыре года назад.

Женщина на восьмом месяце стала ему лишней за одну минуту. Со мной он проделал это в июле.

Я дочитала до конца.

07:30

«Меня Кириллов вызывает к двенадцати. Ты понимаешь, чем это кончится?»

08:14

«Кать, одно слово скажи ему. Одно слово, тебя он послушает».

08:52

«Ну и ладно. Живи с этим».

09:00

«Прости. Я не то написал. Кать, я тебя умоляю».

Вот, собственно, и весь человек — от «я всё понял» до «живи с этим» за восемь часов, с извинением следом.

Я допила кофе и открыла список.

Нашла его номер. Посмотрела на него секунды три.

Четыре года этот номер лежал у меня первым в избранном. Я звонила по нему из аэропортов, из судов, из машины в пробке на Садовом. Я знала его наизусть, я до сих пор знаю его наизусть.

Я нажала «Заблокировать контакт».

Телефон переспросил: «Вы уверены?»

— Да, — сказала я вслух пустой кухне.

Готово.

Потом я вернулась к сообщениям, выделила все двадцать три и удалила. Потом зашла в архив переписки, за четыре года, и удалила его целиком, не открывая.

Потом положила телефон на камень экраном вниз.

И вот здесь у меня всё-таки поехало.

Я обхватила себя руками и просидела так минут пять.

Плакала я о другом. Не о нём — тот человек кончился в феврале, у ступеней сцены. Я плакала о женщине, покупавшей плитку три недели и выбиравшей музыку для первого танца, потому что вот она исчезала совсем. Из неё сегодня стирали последний файл.

Мне было её жалко. Она была хорошая, и она правда думала, что впереди у неё всё.

Я поплакала и перестала.

Потом умылась, оделась в его джинсы и свитер и позвонила Разумовскому.

— Игорь Петрович, доброе утро. Я по поводу понедельника.

— Катерина! — Он обрадовался в трубку. — Приезжай, ждём.

— Я не приеду.

Пауза.

— Я остаюсь у Ковалёва, — сказала я. — Спасибо вам за предложение.

— Кать, ты подумай. У меня тебе партнёрство через год.

— Игорь Петрович, я подумала. — Я смотрела за стекло. — Вы мне сказали переждать полгода. Я пережду.

Кириллову я написала тем же утром: благодарю за приглашение, вернуться не готова.

В зеркале в прихожей я себя увидела в двенадцатом часу.

Зеркало там во всю стену, от пола, в чёрной раме. Я шла к консоли за ключом и остановилась.

Из зеркала на меня смотрела женщина.

Чужие джинсы, свитер на два размера больше, босые ноги. Волосы после вчерашней укладки, собранные рукой в узел. Ни грамма косметики. Опухшие веки.

И плечи развёрнуты.

Я стояла и разглядывала её долго, минуты три.

Год назад я, помню, часто смотрелась в зеркало в прихожей на Пресне — перед выходом, проверяя блузку и помаду. Там стояла ухоженная женщина тридцати лет, с кольцом, с планами на декабрь, с уверенностью в завтрашнем дне.

Ей четыре года врал мужчина. У неё восемь лет крала подруга. Она ничего не видела, потому что смотрела на себя и ей нравилось.

Я вспомнила её на кухне с телефоном, придумывающую три объяснения за четыре секунды. Вспомнила, как она сидела на четверти кровати и просила разрешения прикоснуться.

Я смотрела в зеркало и понимала: женщина, стоящая тут сейчас, той девочке пригодилась бы. Та сама бы к ней пришла и попросила помощи.

Мне тридцать один год.

У меня есть квартира на Пресне, возвращённая подписью на соглашении. У меня есть имя, отмытое при ста двадцати свидетелях. У меня есть работа и человек, оставивший мне утром носки с биркой и записку в четыре строки.

И у меня есть то, о чём я не подозревала в ноябре.

Я знаю, что выдерживаю.

Меня выкинули на улицу в ноябре, без денег и документов, в халате. Я спала