Читать книгу - "Чужой ребенок - Элли Чэндлер"

— Только не здесь, — сказала я сквозь зубы. — Пожалуйста.

Он посмотрел мне в лицо, коротко кивнул и подставил локоть.

Я взяла его под руку и пошла через холл, мимо стола с тремя папками экспертизы, мимо гардероба, мимо распорядителя. Спина прямая, голова прямо, шаг обычный.

Сзади, из бального зала, доносился нарастающий гул.

На крыльце было минус восемь и очень тихо. Валил снег, крупный, медленный, и оседал на плечах.

Я стояла на верхней ступени в красном платье, без пальто, и дышала ртом.

— Пальто, — сказал Станислав и накинул мне на плечи своё.

Я стояла и смотрела на снег.

Трясло меня минуты три. Он держал меня за локоть и молчал, и ни одного слова утешения от него не последовало, за что я была ему благодарна.

Внутри у меня к тому моменту улеглось всё, кроме одного.

Я думала про ребёнка.

Через восемь недель он родится. Мать его сегодня потеряла всё, отец сидит без денег с арендованным залом в Люберцах, а мужчина, считавший себя отцом, стоит на коленях в бальном зале. И мальчик этот начал существовать потому, что я подписала платёжку на восемьсот сорок тысяч и была очень довольна собой.

Я оплатила его.

Мне тридцать один год. К появлению на свет одного-единственного ребёнка я причастна — вот к этому.

Три месяца назад я вышла на набережную в халате.

Сегодня я вышла из этих дверей в красном.

Ниже, у машин, хлопнула дверца. Кто-то из гостей уже говорил в трубку, громко, с азартом: «Ты не представляешь, что тут было».

К утру это будет знать весь город.

Глава 18

Я вернулась в дом через десять минут.

Мне было незачем возвращаться. Внутри у меня всё дрожало, машина стояла у крыльца, и я могла уехать.

Но в кабинете на первом этаже сидели двое юристов с папками, и на столе лежало соглашение о разделе. Я обещала подписать бумаги в этот вечер. Я привыкла закрывать за собой.

— Уверены? — спросил Станислав.

— Уверена.

Он отдал пальто гардеробщику и пошёл за мной.

В холле стояли человек восемьдесят.

Официанты разносили шампанское, никто его не брал. Люди сбились в группы по четыре-пять и говорили все разом, перебивая друг друга, и гул стоял такой, какой бывает после отменённого рейса.

Меня заметили от дверей.

Гул качнулся. Ко мне повернулись головы.

— Екатерина Андреевна!

Кириллов шёл через холл, отставив бокал. Собственник холдинга. Три месяца назад меня вывели из его здания.

— Я хочу извиниться, — сказал он громко, и вокруг притихли. — Публично. В моей компании три месяца назад произошло безобразие, и я в этом безобразии не разобрался. Я приму меры.

— Меры уже приняты, — сказала я.

Он засмеялся. За ним засмеялись остальные — с готовностью, с облегчением, потому что смеяться было проще, чем стоять с этими лицами.

И вот тогда пошло.

Я стояла в холле и слушала, как за десять минут рождается городской анекдот.

— …а он ей ещё квартиру собирался, представляете.

— Ремонт, ремонт хотели делать. Стенку сносить.

— Импотент в плане зачатия. Я вас умоляю, это же в историю войдёт.

— Костров теперь как выйдет в понедельник на работу?

— А он выйдет?

Кто-то сзади сказал негромко: «Кошелёк для чужой семьи», и рядом хмыкнули сразу трое.

Мою фразу уже цитировали.

Ко мне тянулись руки с бокалами. Мужчина из совета директоров, здоровавшийся со мной семь лет через губу, теперь рассказывал соседу, что всегда считал меня сильнейшим юристом холдинга. Незнакомая женщина — я увидела её впервые сегодня — взяла меня за плечо и сказала: «Вы героиня, я вами восхищаюсь».

Я слушала это и понимала простую вещь. Никого из них по-настоящему не занимала ни правда, ни я, ни ребёнок. Им достался прекрасный вечер. Им достался сюжет: приехать домой, обзвонить друзей и рассказывать месяц.

Три месяца назад эти же люди с тем же аппетитом пересказывали, как юристка Соловьёва предлагала беременной деньги за аборт.

Я стояла среди них и держала спину прямо.

Вика вышла из бального зала последней.

Она шла вдоль стены, прижимая к лицу маленькую белую сумочку, боком, поддерживая живот свободной рукой. Волосы упали вперёд, туфли на низком ходу цокали редко.

Холл замолчал.

Она прошла мимо восьмидесяти человек, и никто не сказал ей ни слова. Никто не отвернулся — все смотрели.

Кто-то поднял телефон и снимал.

У гардероба она остановилась. Гардеробщик подал ей пальто, она стала надевать его одной рукой, не опуская сумочку от лица, и рукав не находился, и она тыкала в него локтем.

Я смотрела на это.

И вот тут во мне поднялось то, чего я не планировала.

Мне стало её жалко.

Не как подругу. Никакой подруги не существовало никогда, я это уже понимала. Мне стало жалко женщину на восьмом месяце, стоящую у чужого гардероба под восемьюдесятью взглядами и телефонной камерой, и я вспомнила себя на крыльце бизнес-центра в халате, и меня замутило от того, до чего это похоже.

Я сделала полшага вперёд.

Станислав тронул меня за локоть.

— Не надо, — сказал он тихо.

Я остановилась.

Вика справилась с рукавом, развернулась и в дверях на секунду опустила сумочку.

Она нашла меня глазами через весь холл.

Лицо у неё было мокрое, размазанное, и смотрела она без ненависти. Она смотрела с удивлением. Она до этой минуты искренне считала, что всё сойдёт.

Двери закрылись за ней.

Я стояла и держала в себе этот взгляд.

Меня резануло вот чем. Она не считала себя виноватой ни секунды. Восемь лет дружбы, чужая постель, чужие деньги, ребёнок от третьего мужчины — и в её