Читать книгу - "Тот, кто зовет тебя обратно - Дарья Александровна Крупкина"

как будто не очень понял, что именно она спрашивает. И достал наполовину пустую бутылку виски.

— Будешь? Или кофе?

— Нет, спасибо.

Офелия уселась на стул напротив Винсента, а тот глотнул виски прямо из бутылки.

— В школе у Фредерика никогда не получалось знакомиться с девушками. Он просто не понимал, как это. А у меня не очень выходило ухаживать. Поэтому начинал обычно я, потом Фредерик, а дальше… как получится. Тогда у меня не было татуировок, так что нас было не отличить.

— Неужели никто из девушек не догадался?

— Кое-кто, может, и догадывался. В колледже мы даже не скрывали, тогда все устраивало и нас, и, главное, девушек. Поэтому, если устраивает Фэй — я рад.

Некоторое время они молчали, пока Винсент внезапно не поставил бутылку на стол и внимательно посмотрел на Офелию. Так внимательно, что она невольно ощутила себя не в своей тарелке.

— Что тебе снится?

— О чем ты, Винс?

— Я знаю этот взгляд. Взгляд человека, который не хочет ложиться спать и оставаться наедине со своими снами.

— Ничего такого, — Офелия опустила глаза, уставившись на свои руки. — Просто всем иногда снятся плохие сны. После… после того, как мы съездили домой, мне иногда снится пожар.

— Мне жаль, что вам пришлось сделать это из-за дневника.

— Да нет, все равно надо было, рано или поздно. Жаль, что в дневнике не нашлось ничего полезного.

— Он странный… но я никак не могу понять, в чем именно его странность. Но однажды пойму.

Винсент закрыл бутылку и слез со стула, чтобы подойти к Офелии:

— Пойдем. Я отлично понимаю, что ты не хочешь быть одна этой ночью. А я достаточно пьян, чтобы не слышать своих призраков, но еще трезв, чтобы вести беседы.

И они действительно еще долго сидели в полумраке комнаты Винсента и беседовали, пока Уэйнфилд улегся поперек постели, заложив руки за голову, а Офелия устроилась рядом с кроватью на полу.

7

Кладбища всегда нравились Анабель — тихие места, где никто не будет трогать. Даже если оказаться случайно среди бездушных надгробий, вряд ли люди начнут подходить с расспросами. И Анабель полагала, это лучшие места, чтобы подумать.

Она давно не бывала на Хайгейте, который любила за старину и склепы, на которых выбитые надписи сразу настраивали на множество жутких викторианских историй. Но сегодня ее путь лежал в другое место, на кладбище Бромптон.

Не став брать такси, Анабель добралась на автобусе. А потом быстро сошла с основных дорожек, утыканных устремленными ввысь памятниками, обогнула группу туристов с гидом и зашагала по мощеным камням вглубь кладбища. Довольно быстро суета осталась позади, могильные плиты явно стали меньше, а вот старые деревья гуще и раскидистее.

В любом случае, Анабель не любила это кладбище, но ей приходилось тут бывать — именно здесь находилась могила родителей.

На самом деле, Анабель всегда считала, что кладбища лучше любой книги могут рассказать об истории — и лучше любого музея поведать о духе местности. Бромптонское кладбище в этом плане было кладезью информации, хотя временами приходилось удивляться, настолько разношерстная публика лежала в этой земле.

Анабель узнала эпитафии на английском, латинском, французском и вроде бы польском, но в последнем не была уверена. Хотя территория была совсем не большой. Остановившись у чьего-то склепа, Анабель невольно залюбовалась позеленевшим от времени камнем и рядком нахохлившихся голубей на крыше.

Нужная ей могила стояла отдельно, без склепов и мавзолеев, просто несколько камней, обозначавших место упокоения Мадлен и Леонарда Уэйнфилда. Насколько знала Анабель, у матери не осталось живых родственников, а отец еще в юности порвал все отношения с прежней семьей — кроме сестры, дочерью которой и была Лиллиан.

Анабель много раз пыталась у него выяснить, кто ее дедушка и бабушка, живы ли они. Но он только отмахивался и заявлял, что эти люди для него все равно что мертвы, и он понятия о них не имеет — и знать не хочет. «Они мне не семья», говорил Леонард, «и никогда ею не были — им всегда было плевать на меня».

Конечно же, это только подогревало любопытство Анабель, и в какой-то момент она даже вознамерилась все выяснить и построить семейное генеалогическое древо.

Потом родители умерли, планы уже не казались такими актуальными — и Анабель вспомнила о них только недавно, когда ей действительно удалось кое-что разузнать. Насколько она поняла, предки Леонарда вели торговлю чаем и опиумом, а вся их история сводилась к безумию и кровосмесительным связям. Как бы то ни было, Леонард сменил имя официально и не зря открестился от прошлого — тогда появились Уэйнфилды и остались только они.

Анабель хотела показать все, что нашла, Винсент и Фредерику. Но это было раньше.

«Мадлен и Леонард Уэйнфилды. Покойтесь с миром».

Она не бывала здесь со дня похорон, но хорошо помнила тот день. Фредерик стоял хмурым и, кажется, просто ждал, когда все закончится, а Винсент отчаянно мерз и придумывал саркастические эпитафии, ни одна из которых так и не была воплощена в камне.

В тот день Анабель стояла от братьев по другую сторону могилы и невольно им завидовала — хотя возможно, они сами только сожалели, что их почти ничего не связывает с людьми, останки которых сейчас засыплют влажной землей.

У близнецов всегда были они сами, и пребывая в разных школах вдали от дома, они интересовались родителями в той же мере, в какой те интересовались ими.

Анабель хорошо помнила, как однажды Винсента и Фредерика с треском исключили из какой-то строгой католической школы, где всего лишь требовали ходить на мессы. Братьям тогда было лет по семнадцать, и исключение в выпускном классе вызвало бурю раздражения у обычно спокойного Леонарда.

Самой Анабель тогда исполнилось семь, и, хотя она из любопытства подслушала выговор отца Винсенту, она поняла только, что инициатором и основным виновником исключения был именно он. Ее поразило, с каким спокойствием брат выслушал тираду и продемонстрировал полное пренебрежение мнением отца. А позже Фредерик только поддержал его