Читать книгу - "Узник проклятого замка - Екатерина Мордвинцева"

ступить за её предел». «Не будешь отбрасывать… тени». Всё совпадало. До последней чёрточки.

И условие. Условие спасения.

«…пока живая душа не полюбит тень, что ты стал».

Она перечитала эту фразу снова и снова. «Тень, что ты стал». Это было не просто про отсутствие тени. Это было про него самого. Он стал тенью. Тенью человека. Призраком в собственном доме. И его нужно было полюбить. Не графа. Не Адриана. А тень, в которую он превратился. Полюбить его язвительность, его отчаяние, его запертую боль, его физическую неполноценность. Полюбить его проклятие.

Это было чудовищно. И гениально. И безнадёжно.

Кто может полюбить тень?

Сидевшая в ней детектив тут же начала сопоставлять. «Ведьма Элоиза». Возможно, потомки её или её памяти всё ещё были в округе. Может, тот самый барон-сосед, о котором упоминал портрет? Возможно.

«Пленником своих стен». Но что было с Западным крылом? Если он не мог выйти за стены, почему одно крыло было заперто особо? Там была «Особая Тоска». Могла ли Тоска быть связана с ведьмой? Или… с кем-то ещё? С сестрой? Элис вспомнила рецепты в книге, пометки об Элизе. Сестра, которую он любил, умерла до проклятия? Или… стала его частью? Запертой частью?

Она вспомнила вибрацию за той дверью. Печаль, которая была почти осязаемой. Что, если «тень, что ты стал» включала в себя не только его, но и всё его горе, всю его потерю, материализованную и запертую в Западном крыле? Чтобы он мог хоть как-то функционировать?

Голова шла кругом. Но теперь у неё был ключ. Неполный, ржавый, но ключ.

Она осторожно вернула книгу на место, спрятав её за другими томами. Она не хотела, чтобы граф знал, что она нашла именно это. Не сейчас. Ей нужно было обдумать.

Вечером она принесла ужин в кабинет. Граф сидел за своим столом, но не работал. Он просто сидел, уставившись на темнеющее за окном небо. Она поставила поднос — сегодня это был тушёный кролик с кореньями (Людвиг, видимо, смирившись, начал поставлять более качественные припасы) и кусок тёмного хлеба.

— Вы нашли то, что искали? — спросил он вдруг, не глядя на неё. Его голос был усталым, но не враждебным.

Элис замерла. Она не ожидала прямого вопроса.

— Я… нашла кое-что, — осторожно призналась она.

— И это кое-что… испугало вас? Разочаровало? Заставило пожалеть, что вы вообще начали это расследование?

Она подошла ближе к столу.

— Нет, — сказала она честно. — Это не испугало. Это разозлило. За вас.

Он медленно повернул к ней голову. Его янтарные глаза в сумерках казались тёмными, почти чёрными.

— Злость — бесполезная трата энергии. Особенно здесь.

— Может быть, — сказала Элис. — Но иногда это единственное, что остаётся. Когда сталкиваешься с чудовищной несправедливостью.

Он смотрел на неё долго, будто пытаясь прочитать на её лице, сколько она на самом деле узнала.

— Элоиза, — произнёс он наконец, и имя прозвучало в тишине кабинета как похоронный звон. — Вы нашли её имя.

Элис кивнула.

— В сказке.

Он коротко, беззвучно рассмеялся.

— Да. В сказке. Удобно, не правда ли? Обернуть реальную боль в фольклор, в поучительную историю для нянькиных внуков. «Не отвергай ведьму, а то останешься без тени». Мораль ясна.

— Это не просто сказка, — тихо сказала Элис.

— Нет, — согласился он. — Это не сказка. Это приговор. С чётко прописанными условиями казни. И вы теперь их знаете.

Он сказал это не как обвинение, а как констатацию. И в его голосе не было надежды. Была лишь горечь человека, который давно изучил свой приговор и не верит в помилование.

— «…пока живая душа не полюбит тень, что ты стал», — прошептала Элис, цитируя текст.

Граф вздрогнул, как от удара. Он закрыл глаза.

— Да. Именно. Поэтично, не правда ли? Великолепная формулировка. Безвыходная. Кто полюбит тень? Тень не любит. Тень существует. И ждёт, когда солнце сядет, чтобы раствориться окончательно.

— Это несправедливо, — снова сказала Элис, и её голос дрогнул.

— Мир несправедлив, мисс Хоторн, — он открыл глаза, и в них была та самая, знакомая ей теперь, тень — тень отчаяния, ставшая его сутью. — Это первое, что понимаешь, когда живёшь достаточно долго. Теперь вы знаете. И что вы будете делать с этим знанием? Бежать? Как все?

Она посмотрела на него — на этого человека, который стал тенью, на этого пленника, который охранял свою тюрьму лучше любого надзирателя. И она поняла, что не может ответить. Не сейчас. Потому что ответ был слишком огромен, слишком страшен и слишком… личен.

— Я принесла ужин, — сказала она вместо ответа. — Кролик. Его нужно есть горячим.

И она вышла, оставив его одного с приговором, который она только что озвучила, и с ужином, который, возможно, был единственным тёплым и реальным, что у него сейчас было.

Она шла по коридору, и слова звенели у неё в голове. «Полюбит тень, что ты стал».

Она ещё не знала, что такое любовь. Но она знала, что такое упрямая привязанность. И сострадание. И ярость за него. И желание видеть, как он играет на рояле не от боли, а от радости. Видеть, как он выходит за ворота. Видеть его тень, лежащую на траве рядом с её.

Это было начало. Маленькое, дрожащее, но начало. И оно пугало её больше, чем любая книга о ведьмах.

Глава 13

Знание о проклятии висело между ними тяжёлым, невидимым колоколом, и каждый их взгляд, каждое слово теперь отдавалось в нём тихим, многозначительным звоном. Элис понимала, что граф знает, что она знает. И это создавало странную, новую близость, построенную не на симпатии, а на общей, мрачной тайне. Он перестал быть просто эксцентричным хозяином. Он стал узником, приговор которого она теперь держала в своих руках, как ту книгу со сказкой.

Но вместо того чтобы отдалиться, это знание подтолкнуло её к нему. Теперь она видела за каждым его резким словом боль, за каждым саркастическим замечанием — попытку защитить остатки своего достоинства. И её ответом стало не отступление, а мягкое, упрямое наступление. Она не говорила о проклятии. Она говорила о еде, о погоде, о книгах, которые он оставлял для неё. Она наполняла пространство вокруг него простыми, земными вещами, как будто пыталась привязать его тень к чему-то реальному.

И он… начал сдаваться. Медленно, почти незаметно. Он перестал отворачиваться, когда она входила в комнату. Иногда он даже задавал вопросы: «Как там ваш крапивный суп? Не обожглись ли вы, собирая эту дрянь?» или «Вы дочитали того путешественника по Греции? Что скажете о его описании Акрополя?»