Читать книгу - "Узник проклятого замка - Екатерина Мордвинцева"

Оно было бледным, как всегда, но в отблесках пламени тени под глазами казались глубже, а янтарные зрачки отражали крошечные огоньки. Он смотрел на свечу, а не на неё, и на его лице было странное, отстранённое выражение — будто он сам удивлён тем, что только что сделал.

Элис застыла, уставившись на свечу, потом на его руку, потом снова на свечу. Ни спичечного коробка. Ни зажигалки. Ничего. Только его пальцы, сжавшие подсвечник, и это маленькое чудо, рождённое из ничего в самой гуще тьмы.

Разум отказывался верить. Но она видела. Она только что стала свидетелем чего-то, что не поддавалось логике. Все странности дома — отсутствие тени, запертые крылья, ожившие портреты, музыка, разрывающая душу, — всё это сгустилось в этом одном простом действии: зажжённой без огня свече.

Она подняла на него глаза. Его взгляд теперь встретился с её. В нём не было ни гордости, ни таинственности. Только усталость и… предчувствие. Он знал, что она спросит.

И она спросила. Прямо, без намёков, без страха, с тем самым упрямством, которое заставляло её драить полы и печь булочки в этом доме отчаяния.

— Вы… волшебник?

Слово повисло между ними, смешное и древнее, как сказка. Дождь хлестал в окно, ветер выл, а они стояли в круге свечного света, разделённые вопросом, который менял всё.

Адриан не ответил сразу. Он смотрел на пламя, и его лицо казалось высеченным из тёмного мрамора.

— Нет, — произнёс он наконец, и его голос был тихим, почти беззвучным, но отчётливым в рёве бури. — Я не волшебник. Волшебники творят чудеса. Я же… всего лишь гость. Которого забыли выпроводить.

Он сказал это с такой горькой, самоуничижительной простотой, что у Элис перехватило дыхание. Это не было отрицанием магии. Это было объяснением её сути. Он не творец. Он пленник. Чудеса, если они и были, были частью его тюрьмы, а не его силой.

— Забыли… кто? — прошептала она.

Он покачал головой, и тень от его движений заплясала на стене — странно, ведь у него не должно было быть тени, но в дрожащем свете свечи какая-то тень всё же отбрасывалась, смутная и неверная.

— Неважно. Важно то, что я здесь. И свет, к счастью, теперь есть. — Он протянул ей свечу. — Берите. Доберитесь до своей комнаты. И оставайтесь там до утра. Ночь… не время для прогулок.

Он не стал ждать, возьмёт ли она свечу. Просто вложил подсвечник ей в руку. Его пальцы на мгновение коснулись её кожи. Они были холодными, как мрамор, но не мёртвенными. В них была жизнь. Странная, заточённая, но жизнь.

— А вы? — спросила Элис, сжимая деревянный подсвечник.

— У меня есть своя тьма, — ответил он загадочно и, развернувшись, сделал шаг в непроглядный мрак коридора. — И я с ней давно знаком.

И он исчез. Не растворился, нет. Он просто ушёл в темноту, и тьма поглотила его, как воду. Элис стояла одна со свечой, слушая, как его шаги затихают где-то вдалеке, пока их не заглушил вой ветра.

Элис добралась до своей комнаты, заперла дверь (глупая предосторожность, но она сделала это) и поставила свечу на комод. Затем она зажгла ещё несколько из своего запаса. Комната наполнилась тёплым, неровным светом и пляшущими тенями.

Она не могла уснуть. Его слова звенели у неё в голове. «Гость, которого забыли выпроводить». Это объясняло так много. Его отстранённость. Его язвительность по отношению к самому себе. Его неспособность уйти. Он не был хозяином. Он был самым старым, самым почётным пленником в своей собственной тюрьме.

А свеча… Зажжённая без огня. Это была магия. Но не та, о которой пишут в сказках — с заклинаниями и волшебными палочками. Это была магия как свойство его состояния. Как отсутствие тени. Как что-то, что просто есть, часть проклятия, часть условий его пребывания здесь.

Она думала о его лице в свете пламени. В нём не было ни капли желания её напугать или произвести впечатление. Была лишь глубокая, неизбывная усталость от того, что ему снова пришлось показать это. От того, что его тайна, пусть и маленькая, была раскрыта.

И ещё она думала о его вопросе. «Кем вы себя считаете, Э.Х.?» Теперь у неё был ответ. Не полный, но начало. Она считала себя тем, кто увидел больше, чем следовало. Тем, кого не спугнула тьма и странность. Тем, кто стоял сейчас в своей комнате, не в ужасе, а в глубоком, сострадательном изумлении.

Она подошла к своему маленькому столику, взяла карандаш и на чистом обороте своего старого письма (тот самый вызов на собеседование) написала:

«Я считаю себя гостьей, которую пригласили. И которая, возможно, задержится немного дольше, чем планировалось. Чтобы составить компанию другому гостю. Если, конечно, он не против. — Э.Х.»

Она не была уверена, передаст ли она это. Может, оставит в книге. Может, отдаст Людвигу. А может, просто сохранит для себя. Но ей нужно было это записать. Чтобы зафиксировать момент, когда страх окончательно превратился в решимость.

Буря стихла к рассвету. Когда первые бледные лучи пробились сквозь разорванные облака, Элис выглянула в окно. Сад был опустошён: сломанные ветви, лужи, похожие на маленькие озёра, и повсюду — опавшие листья, прибитые к земле. Но воздух был свеж, пахнул озоном и мокрой землёй.

В доме свет не включился. Людвиг, появившийся с утренним чаем (и, о чудо, с куском вчерашней похлёбки, разогретой), сообщил, что проводка, вероятно, сгорела окончательно.

— Мастер распорядился использовать свечи и камины. И просил передать, — Людвиг сделал паузу, и его сухое лицо скривилось в подобие улыбки, — что «свечи экономнее. И не пахнут керосином».

Это было всё. Ни слова о ночном инциденте. Ни намёка на разговор в темноте. Граф снова отступил за свою стену.

Элис, убирая Южную галерею, нашла на подоконнике, там, где она когда-то впустила сквозняк, одинокую, не тронутую бурей розу. Дикую, с мелкими тёмно-бордовыми лепестками. Она стояла в тонкой стеклянной вазочке с водой. Ваза была из тех, что обычно пылились в серванте.

Она не знала, кто её поставил. Людвиг? Сам граф? Или это была одна из тех странностей Вальгграфа, когда предметы перемещались сами по себе? Но роза была живой. И она стояла на том самом месте, где когда-то началась их первая настоящая ссора.

Элис не стала её убирать. Она просто протёрла пыль вокруг вазы, стараясь её не задеть. И продолжила работу, время от времени поглядывая на тёмный, влажный цветок, который казался маленьким актом немого перемирия или даже благодарности в этом доме, где слова были так опасны, а