Читать книгу - "Между нами лёд - Лиана Райт"

но когда поднялась в кабинет Дарена, он уже был там — и, судя по всему, ждал дольше, чем хотел бы признавать.

Он стоял у окна. Не сидел, не работал, не листал бумаги. Просто стоял, заложив руки за спину, с тем самым выражением безупречной сдержанности, которое у него появлялось всякий раз, когда кто-то нарушал его внутренний порядок.

— Простите, милорд, — сказала я. — Мир потребовал моего внимания раньше вас.

Он даже не повернулся сразу.

— Мир в лице одной из горничных с ожогом ладони? — спросил он.

Я остановилась.

— Откуда вы знаете?

— В этом доме, Тэа, я обычно знаю, почему мой распорядок внезапно перестал быть единственным предметом вашего усердия.

Я несколько секунд смотрела на его спину.

Потом очень медленно подошла ближе.

— Вы меня ждали, — сказала я.

Теперь он всё-таки обернулся.

— Не преувеличивайте.

— Вы стоите у окна и уже раздражены. Значит, либо вас снова разозлил министерский пакет, либо вы действительно ждали.

— Ваше самодовольство утомительно.

— А ваше нежелание признавать очевидное уже начинает забавлять.

На это он ничего не сказал.

Но я увидела то, ради чего, пожалуй, и стоило прожить это утро: в его лице мелькнуло нечто почти человечески неловкое. Не смущение — у Дарена, подозреваю, не было органа, отвечающего за эту эмоцию. Скорее досада от того, что его слишком легко прочли.

Я поставила на стол сумку и сказала уже спокойнее:

— У вас сегодня хуже горло.

— Поразительно. Вы пришли к этому выводу по звездам?

— Нет. По тому, что вы не сказали мне ни одного лишнего слова с порога.

На этот раз он сел без спора.

Я подошла к нему, взяла флакон, налила в стакан немного тёплой смеси и протянула. Дарен взял её, не сводя с меня взгляда.

— Вас, должно быть, чрезвычайно радует это положение, — сказал он.

— Какое именно?

— То, что вы уже можете предсказывать мой дурной нрав раньше, чем я успею его проявить.

— Меня, — сказала я, — Радует куда более опасная вещь.

Он приподнял бровь.

— Какая же?

Я помедлила.

— То, что вас, похоже, тоже начинает беспокоить моё отсутствие.

Тишина после этого была короткой, но очень ясной.

Он мог бы отшутиться. Мог бы осадить. Мог бы отвернуться с тем ледяным достоинством, которое у него всегда было под рукой. Вместо этого Дарен сделал глоток, поставил стакан на стол и сказал:

— Не обольщайтесь. Меня беспокоит нарушение порядка.

Я чуть улыбнулась.

— Разумеется, милорд.

И в ту же секунду поняла, что лгу.

Не ему.

Себе.

Потому что в этом коротком, сухом разговоре было уже куда больше личного, чем в любом откровенном признании, которое можно вытянуть из мужчины вроде него.

К вечеру я поняла, что дело уже не только в работе.

Не в настоях, не в голосе, не в бумагах и не в горячей воде, поданной вовремя. Всё это было важно, но главное происходило тише: в паузах, в ритме дня, в той памяти тела, которая складывается между людьми раньше слов.

Я стояла у окна в своей комнате, глядя на мокрый сад, и думала о самых мелких вещах.

О втором подносе на утреннем столе.

О том, как он без спора протянул руку.

О камине в библиотеке, который теперь топили сильнее.

О том, что Бэрроу уже больше не делает из меня временное недоразумение.

О том, как Дарен сегодня стоял у окна и ждал, сам того не желая, чтобы я пришла и вернула дню привычный порядок.

Такие вещи и есть настоящая опасность.

Не страсть. Страсть шумна, глупа и почти всегда заметна с первого взгляда. Её любят, потому что она позволяет заранее подготовиться к беде. А вот привыкание всегда приходит тихо. Через чашку, дверь, шаг, огонь, руку, которую однажды перестают отдергивать сразу.

Я закрыла шторы и села на край кровати.

Пожалуй, хуже всего было то, что снаружи всё ещё оставалось безопасным. Если смотреть глазами города — ничего не произошло.

Архимаг по-прежнему был архимагом, холодной страшной фигурой, о которой шепчутся в булочных и ведомствах.

Я по-прежнему оставалась его навязанным целителем. Дом — старым, дорогим и выученным до костей.

Но внутри этой внешней неподвижности уже происходило самое опасное из возможного.

Мы начали тихо привыкать друг в друга в самых тихих местах.

Это ещё не было любовью.

Даже близостью — в том виде, в каком о ней любят говорить.

Но, возможно, именно поэтому и было опаснее.

Потому что явную страсть замечаешь сразу.

А вот день, в который чужой голос уже успел стать частью твоего вечера, легко пропустить. И только потом, слишком поздно, понять: дело давно уже не в работе, не в легенде и не в упрямстве.

Дело в том, что некоторые люди входят в твою жизнь не через дверь.

Через привычку.

Глава 9

Утро началось слишком гладко.

Не в том смысле, в каком приятна хорошая погода или вовремя поданный кофе.

Гладкость бывает и у ножа. У льда на воде. У дорогой лжи, которую годами повторяют одним и тем же голосом, пока она не начинает звучать как порядок вещей. Вот так было и здесь: всё шло по ритму, который мы с Дареном успели выстроить между собой за эти недели.

Завтрак, бумаги, короткий осмотр, настой, тишина до полудня, потом визиты, если они случались, или работа в кабинете, или та особая внутренняя тишина дома, которая сама по себе уже стала для меня одной из его форм.

И именно поэтому я заметила сдвиг почти сразу.

Не по голосу. Голос у него с утра был как раз лучше обычного — слишком ровный, слишком собранный, без привычной сиплой шероховатости на концах фраз.

Не по рукам. Он вообще не дал мне их взять, и само это уже было приметой: в последние дни мы так не играли. Дарен давно научился терпеть мои утренние прикосновения как неизбежную часть дома, а я — не делать из этого повода для торжества.

Сегодня же он, едва я вошла в кабинет, даже не поднял головы и произнес:

— Не сейчас.

Сказано было тихо, без резкости, без яда — и именно это мне не понравилось.

Я закрыла за собой дверь и остановилась у стола. Он сидел у окна, разбирая бумаги с такой сосредоточенностью, что сама бумага под его пальцами казалась