Читать книгу - "Между нами лёд - Лиана Райт"

Кожа была холодной, как всегда после таких дней. Пульс — ниже, чем мне хотелось бы. Но главное я заметила раньше всего остального: та самая избыточная, опасная точность уже проступала в линии плеч, в положении головы, в неподвижности пальцев.

Слишком много магии.

Снова.

Я подняла на него глаза.

— Сегодня без чтения, — сказала я. — Настой, горячая вода и тишина.

— Поразительно, как быстро вы начали распоряжаться в моем доме.

— Нет, милорд. Только в той его части, которую вы давно перестали считать заслуживающей бережного отношения.

На секунду мне показалось, что он сейчас ответит чем-нибудь злым и безупречным, как умеет. Вместо этого он смотрел на меня молча. Потом очень медленно выдохнул.

— Вы невыносимы, Тэа.

— Меня предупреждали, что вы сочтете это недостатком.

Уголок его рта дрогнул.

Почти не усмешка. Тень её.

И вот тут я поняла: всё. Я уже внутри.

Не в доверии. В том способе, которым он держал свою жизнь в руках, — там, где раньше были только тишина, привычка и выученная прислуга. Теперь там была я.

Наверное, именно это и бесило его сильнее всего.

Потому что назначение можно пережить. Присутствие — вытерпеть.

Но когда чужой человек становится частью того, как ты не даёшь себе окончательно превратиться в магию, это уже не формальность.

Глава 7

Привычка к моему присутствию и моей работе началась не с большого жеста.

Не с того, что он вдруг стал мягче, а я — глупее.

Не с уступки, которую можно было бы заметить и потом долго разглядывать в памяти, как драгоценность.

Я заметила это утром, когда спустилась вниз и увидела на столе не просто завтрак, а второй, небольшой поднос у края стола — с тем настоем, который я велела держать после ранней нагрузки. Накрытый крышкой, чтобы не остывал. Не поставленный нарочито в центр, не поданный с объявлением, а просто присутствующий, как давно решенная часть утра.

— Он уже был у милорда? — спросила я у служанки.

— Да, мисс.

— И он его выпил?

Она кивнула.

— Половину.

Я смотрела на чашку несколько секунд.

Половину.

Глупо было бы считать это победой. Но и делать вид, что ничего не изменилось, тоже было бы глупо. Неделю назад Дарен бы скорее оставил поднос нетронутым из одного только упрямства. Теперь он, значит, позволял себе хотя бы половину.

Я села, налила себе кофе и поняла, что вместе с раздражением в мою жизнь незаметно вошла новая привычка: первым делом по утрам я теперь думала не о больнице, не о своих записях и даже не о погоде, а о том, успел ли он поесть, насколько у него сел голос после вчерашнего дня и будет ли сегодня в доме легче или хуже.

Опасная привычка.

Очень тихая. Очень женская в худшем смысле этого слова — не нежностью, а тем, как легко чужой ритм начинает прорастать в твой без разрешения.

Я отпила кофе и тут же одернула себя. Не надо было превращать это в драму. Я не влюблённая дура, считавшая чужие глотки настоя признаком судьбы. Я была его целителем, а значит, замечать подобные вещи — часть моей работы.

Но было и что-то ещё.

Потому что работа — это когда ты фиксируешь факт. А я, к своему неудовольствию, уже начинала чувствовать разницу между “половиной выпил” и “оставил нетронутым” как изменение не в состоянии, а в нём самом.

Это меня не радовало.

Снаружи дом жил, как прежде.

Сад блестел после ночного дождя, в окнах стоял ровный утренний свет, где-то в глубине нижнего крыла звякнула крышка кастрюли, сверху донесся приглушенный шаг.

Но внутри этого порядка теперь происходило то, что не любят замечать ни дома, ни люди.

Появлялась взаимная поправка.

Я уже не просто входила в его день. Он, похоже, тоже начинал незаметно принимать в расчет мое существование внутри своего расписания.

И это, если честно, пугало меня сильнее открытого конфликта.

Потому что спор — вещь шумная и понятная. В нём всегда видно, где заканчиваешься ты и начинается другой.

Привычка куда хуже.

Однажды ты просто понимаешь, что чужая чашка на краю стола почему-то успела стать частью твоего утра.

Позднее я увидела, что дело не только в настое.

Раньше, если мне нужно было застать его в кабинете после работы, приходилось угадывать, ждать, спорить с Бэрроу, перехватывать момент между визитами и его раздражением. Теперь в дне начали появляться окна. Не официально. Никто не сообщал мне: “милорд будет свободен с такого-то часа”. Просто некоторые двери стали оставаться незапертыми именно в то время, когда я обычно приходила. Некоторые бумаги — лежать уже готовыми, а не добываться с упрямством и злостью. И даже Бэрроу всё реже изображал собой дорогую стену, отделяющую хозяина от неудобных людей.

В тот день я особенно ясно поняла это около полудня.

Я вошла в малый кабинет с намерением, если понадобится, снова выдрать у него четверть часа на осмотр после утренней работы. Но Дарен уже был там — за столом, с пером в руке и раскрытой папкой перед собой. И, что важнее, на боковом столике рядом стоял поднос с горячей водой, чистой тканью и тем самым тёмным флаконом, который я велела держать под рукой в дни нагрузки на голос.

Не подан. Не принесли по моему требованию.

Уже стоял.

Я остановилась на пороге.

Он поднял голову, и в светлых глазах мелькнуло что-то, чему я не сразу нашла название. Не радость, разумеется. И не недовольство. Скорее спокойное признание факта: да, я знал, что ты придёшь. Да, я оставил это здесь. Нет, не собираюсь делать из этого сцену.

— Вы стоите так, будто собираетесь обвинить меня в предусмотрительности, — сказал он.

Голос был ниже обычного, чуть сиплый, но не сорванный до шепота. Уже лучше, чем двумя днями раньше.

— Я просто любуюсь редким явлением, милорд.

— Каким именно?

Я подошла к столику и коснулась пальцами кромки подноса.

— Тем, как вы внезапно начали облегчать мне жизнь.

Он откинулся на спинку кресла.

— Не преувеличивайте. Я всего лишь избавляю себя от лишних повторов.

Вот оно.

Всегда одно и то же: даже уступку он подавал не как жест, а как экономию времени. Будто любое смягчение собственного упрямства обязательно надо переименовать во что-то более сухое и приличное, иначе оно ощущаться как слабость.

Я