Читать книгу - "Между нами лёд - Лиана Райт"

я пыталась вернуть его обратно.

Оставались руки. Голос. Вода. Тепло. Ритм дыхания. Всё то простое и почти унизительно человеческое, чем обычно приходится заниматься, когда перед тобой не красивый случай из трактата, а живой человек, зашедший слишком далеко туда, где трактаты давно уже бессильны.

— Снимите сюртук, — сказала я.

Он посмотрел на меня с почти прозрачной вежливостью.

— Какая неожиданная развязка.

— Милорд.

— Уже снимаю.

Движение было безупречно точным. Даже сейчас. И именно это действовало на нервы сильнее, чем если бы он шатался или едва держался в кресле. Он не выпадал из формы — он уходил в неё слишком глубоко.

Я забрала сюртук, бросила на спинку соседнего кресла, потом, не спрашивая, расстегнула верхнюю пуговицу рубашки и ещё одну ниже.

Пальцы были теплыми. Его кожа — почти нет.

Я делала всё быстро, по делу, и всё равно тело предало меня уже тем, что слишком хорошо помнило его шею, его ворот, тот сухой холод под пальцами, который в последнее время стал моей отдельной, почти неприличной памятью.

— Воды, — сказала я.

На столике уже стоял графин. Я налила, подала стакан, и Дарен взял его без спора. Выпил половину, остановился, потом допил до конца, не сводя с меня глаз.

— Ещё.

— Вы решили, что если будете распоряжаться достаточно уверенно, я приму это за мягкость?

— Я решила, что если вы сейчас продолжите разговаривать, то мне придётся вылить на вас графин целиком.

Уголок его рта дернулся.

Вот и ещё одна человеческая трещина.

Я подложила ему под руки тёплую ткань, смоченную водой. Не компресс даже — просто способ вернуть телу самый простой ориентир: живое тепло извне, не магическое, не требующее ничего, кроме способности не оттолкнуть его сразу.

Он закрыл глаза.

Не надолго.

И всё же достаточно, чтобы я увидела, как в лице спадает это чрезмерное совершенство. Не полностью. Но уже заметно. Слишком точная линия рта стала чуть мягче. Плечи — чуть тяжелее. Пальцы — чуть менее чужими.

— Так лучше, — сказала я, скорее себе.

— Вы звучите почти удивленно.

— Я и есть удивленная.

— Чем?

— Тем, что вы до сих пор позволяете себе возвращаться.

Он открыл глаза.

Тишина между нами после этой фразы стала густой, как воздух перед грозой.

Потому что это была уже не медицинская реплика. И не осторожная. Слишком близкая к сути.

Я прикусила язык почти сразу, но поздно.

Дарен смотрел на меня долго, не моргая, и я впервые за всё время увидела в его взгляде не просто усталость или раздражение, а нечто куда опаснее — обнаженное знание о том, что я всё-таки вижу его слишком глубоко.

— Вы очень далеко заходите, Тэа, — сказал он наконец.

Голос уже был хуже. Ниже. Шершавее. Человечнее.

Я почти выдохнула от облегчения и в ту же секунду возненавидела себя за это.

— Вы тоже, — ответила я. — Только вы это делаете уже очень давно.

Он не отвел взгляда.

Я тоже.

И вдруг стало ясно, что мы уже давно находимся не в схеме “целитель — пациент”.

Эта схема не выдерживает, когда ты стоишь перед мужчиной на коленях, держишь его руки в тепле и говоришь ему правду слишком тихо, слишком близко и без права на прежнюю дистанцию.

Только вслух это пока произносить было нельзя.

Ни ему.

Ни мне.

Первая трещина появилась в его голосе.

Не в том смысле, что он сорвался или стал громче — Дарен, кажется, даже в бреду сумел бы оставаться сдержанным. Но в какой-то момент, пока я сидела перед ним, меняя теплую ткань на руках и заставляя его пить воду маленькими глотками, он вдруг перестал подбирать слова так тщательно, как подбирал их всегда. И это оказалось страшнее любого срыва.

— Вы ненавидите меня, — сказал он.

Я подняла голову.

— Это новое наблюдение?

— Старое. Просто раньше не было повода произнести.

— Я вас не ненавижу.

— Тогда вам странно везёт с выражением лица.

Он сказал это почти лениво, но под ленцой я уже слышала то, что раньше пряталось глубже: усталую честность человека, которому сейчас слишком дорого обходится привычная броня.

Я выпрямилась, все еще удерживая его запястье в ладони.

— Я ненавижу то, как вы с собой обращаетесь.

— Очень лестное разделение.

— Оно точное.

— Точность — это, кажется, моя привилегия.

— Нет, милорд. В этом доме я, к несчастью, тоже научилась.

Он замолчал.

Потом, глядя не на меня, а куда-то в огонь, сказал:

— Вы думаете, это вопрос дурного обращения.

Не вопрос. Не спор.

Почти усталая констатация.

И у меня по спине снова прошёл тот самый тихий холод, который каждый раз поднимался, когда Дарен говорил со мной не как архимаг, не как хозяин дома, а как мужчина, случайно соскользнувший мимо собственной роли.

— А что это? — спросила я.

Он помолчал.

Я ждала.

За окном шёл дождь. В камине оседали поленья. Где-то в коридоре скрипнула половица и тут же стихла. Дом знал, когда нельзя шуметь.

— Привычка, — сказал он наконец.

Я почти рассмеялась от злости.

— Это уже давно не привычка.

— Нет. — он всё ещё смотрел в огонь. — Именно привычка. Сначала делать. Потом собирать последствия. Потом делать снова. Через какое-то время разницы уже не остаётся.

Я почувствовала, как пальцы сами крепче сжали его запястье.

— Для вас, может быть.

— Для всех, Тэа.

Теперь он посмотрел на меня.

И вот тут я поняла, насколько опасно мы оба подошли к краю.

Потому что в его взгляде не было позы. Не было красивого мужского страдания, которым так любят кормить женщин плохие книги. Была только жёсткая, давно прожитая правда: он не романтизировал свою цену. Он просто перестал отделять её от самого способа жить.

— Это вас не спасает, — сказала я.

— Я не просил о спасении.

— Хорошо. Тогда не смейте хотя бы называть это естественным.

На последнем слове голос у меня дрогнул сильнее, чем я хотела.

Дарен это услышал. Конечно услышал.

И, кажется, именно эта крошечная дрожь оказалась для него важнее всех моих красивых медицинских выводов за последние недели. Он посмотрел на меня дольше, чем следовало, а потом очень тихо, почти беззвучно спросил:

— Вас это так задевает?

Я открыла рот — и не сразу нашла ответ.

Не потому что не знала.

Потому что