Читать книгу - "Бедная овечка - Елена Лабрус"

Он любил покурить после секса. Любил запах табака. Любил, когда его тело обнимает её рука, нежно и благодарно, зарывается пальцами в густые волосы на его груди, легонько царапает ноготками. Любил эту блаженную посткоитальную близость и лёгкое ощущение власти, которое она дарила. (Да, всякие умные словечки тоже любил).

Не любил — точнее, ненавидел — он чёртову дисфорию: подавленность, внутреннюю пустоту и чувство вины, что так часто накатывали после секса. Как он выяснил опытным путём, только после секса, на который имел все права, — после секса с женой.

Говорят, мужчины «всеядны»: им всё равно, кого трахать — подушку, свою жену или жену вождя дикого племени. Их удовольствие не зависит от эмоциональной привязанности. И до того, как женился, Александр и спорить бы не стал. Но когда секс с женой приносит ей такие страдания, что чувствуешь себя виноватым уже за то, что у тебя есть хер, и за то, что он ещё и стоит, невольно подумываешь о подушках.

«Зачем я вообще женился?» — Завьялов выпустил в потолок тонкую струйку сладкого яблочного дыма и тут же отругал себя за малодушие.

Нельзя жалеть. Кто, если не он — единственный, кому Аля доверилась, — должен был стать её мужем? Она так старалась ему угодить, так хотела доставить удовольствие, что забыла о своей хрупкости, нездоровье, робости. Он лишил её девственности и покоя. И теперь она навсегда его трофей. Кровавый трофей его похоти и мужских инстинктов.

Это даже любовью не было. Глядя на женщину, что сейчас лежала рядом и курила с ним по очереди одну сигарету, он знал это наверняка.

То, что он принял за любовь, оказалось смесью жалости и острой потребности защитить маленькую овечку Альку, которую все обижали, смеялись над её небольшим ростом, оттопыренными ушками, блёклой внешностью и странной, граничащей с глупостью беззащитностью. Над её болезненной слабостью, робостью и неказистостью.

Вопрос «Что делать?» давно перестал быть для него риторическим. Завьялов понимал, что именно привело его к Анастасии: отчаяние. Отчаянное желание секса в том числе. Настоящего, с живой, здоровой женщиной, что не боялась своих желаний, не страдала от неуместной скромности и умела не только доставить удовольствие, но и его получить.

Его отчаяние и её одиночество. Одиночество, что он ощутил за неприступностью этой красивой, сильной женщины, которую теперь по-домашнему звал Настей.

Может, он и не любил жену, но всё же дорожил её здоровьем и счастьем. Эта связь должна была разъедать его, как ржавчина, а она, наоборот, закаляла.

Не убивала, а делала сильнее. И это было хуже всего.

4

Он задержал взгляд на Насте: на её тёмных волосах, разметавшихся по подушке, на решительном изгибе губ. С каждым разом уходить от неё становилось всё труднее. И всё труднее — возвращаться к Але.

— Всё, мне пора, — сказал он больше самому себе.

Бодро спрыгнул с кровати, натягивая штаны.

— Хочешь остаться? — Настя смотрела на него из подушек.

Много бы он дал, чтобы не уходить совсем: вместе засыпать, вместе просыпаться, вместе уезжать и возвращаться с работы. Чтобы впереди у них была вечность. Но… он женат.

Алька ждёт. Наверняка так и сидит с телефоном в руках, включив режим Хатико.

— Очень хочу, — чмокнул он Настю в щёку, — но надо ехать. Тебя подвезти?

— Не думаю, что это хорошая идея.

Они работали в разных зданиях компании, в противоположных концах города. Удобно и неудобно одновременно. Удобно, что не приходилось встречаться в лифте или сталкиваться в коридорах, где их могли увидеть вместе. Неудобно, что они так далеко друг от друга, что порой хотелось выть от невозможности просто обнять, вдохнуть запах, коснуться хотя бы нечаянно.

— Возьму такси. А может, и вовсе никуда не поеду, — добавила Настя.

Что-то сегодня было в её взгляде, в оборванных на полуслове фразах, в напряжённом молчании. Что-то витало в воздухе, но… так и не оформилось в слова.

Завьялов посмотрел на девушку с нарочитым удивлением:

— Не вернёшься на работу? Не построишь ещё один график с разноцветными столбиками? Не предскажешь секвестр бюджета на три целых семь сотых процента?

Анастасия Апелинская была одержимым карьерой трудоголиком, что часто становилось поводом для его лёгких подшучиваний.

— Всё это я могу сделать и дома, не вылезая из постели, — улыбнулась она, томно и кокетливо потянувшись.

Завьялов бросил взгляд на часы. Чёрт, с каким бы удовольствием он сейчас остался! Они бы что-нибудь приготовили или заказали готовое. Открыли вино. Вместе посмотрели фильм.

Он тяжело вздохнул.

— До связи! — и поспешил к выходу, пока не передумал.

Всё в ней было хорошо.

Смелая. Красивая. Амбициозная. Умная. Уверенная в себе.

Но как же не вовремя они встретились.

Как бы он хотел, чтобы это случилось до того, как он женился, или чуть позже, когда снова был бы свободен.

Да, Завьялов ещё надеялся развестись. Поднять этот вопрос снова.

Просто развестись. Он бы не бросил Алю. Не прекратил навещать и заботиться. Не перестал быть ей другом. Просто перестал быть мужем, которым, по сути, и не был.

Конечно, сделай он это сам, до знакомства с Настей, как собирался уже во второй раз, всё выглядело бы совсем иначе. Но уже как есть.

Рядом с Настей он наконец снова чувствовал себя мужчиной. Не сиделкой, не спасателем, не предателем. Не половиной человека, добровольно запершего себя в тюрьме, а целым, полным жизни, надежд, возможностей и самых обычных радостей: посидеть с друзьями, съездить на отдых за границу, услышать стон довольной женщины.

Он всю дорогу думал, как заговорить с Алей на эту тему. Подбирал слова, втайне мечтая увидеть в глазах жены что угодно — презрение, протест, ревность, — только не ту безнадёжную покорность, с которой она принимала его решения.

Но именно эта покорность и не позволяла ему так с ней поступить.

5

В доме стояла тишина.

Аля лежала в гостиной на диване, укрытая пледом. Бледное лицо, тёмные круги под глазами.

Увидев его, она слабо, виновато улыбнулась.

— Прости, Сашенька. Я такая дура.

Он застыл в дверях.

— У тебя был приступ? — он нервно сглотнул, заметив её синюшные губы.

— Да, я потеряла сознание, меня вырвало… но я уже всё убрала, — поспешно добавила она.

В воздухе и правда стоял едва уловимый кислый запах. Или ему показалось?