Читать книгу - "Соседи. Книга 2 - Катерина Драгомирова"

все в глазах увидеть можно, есть вещи, в самой глубине сокрытые. И Ульяши это касается, но в первую очередь тебя. Ты ведь у меня мастак болезненное прятать так, что днем с огнем не сыщешь. Уязвимость свою ты хорошо маскируешь. Не закрывайся от единственного близкого человека, Егор. Доставай наружу то, что гложет. Разговаривай с Ульяшей, это проще, чем тебе кажется, стоит только попробовать. Чтобы самому легче стало. Чтобы не привиделось ей однажды равнодушие или недоверие. Ей ведь много не надо – основное про вас понимать. Но понимать ясно. И сам почувствуешь, как все прочнее и несокрушимее становится ваша крепость.

Ну а слышать ты у меня всегда умел. Внимательно слушай лишь то, что говорит тебе она и твое сердце, в таких делах оно часто мудрее головы. Верь только себе и тем, кто верит тебе безусловно, а остальных слушай вполуха. Вредный совет, но не в твоем случае, мальчик мой. В твоем, по моему глубокому убеждению, единственно верный.

Я знаю, что встретимся мы ох как нескоро, и искренне тому счастлива. Я за тебя радуюсь, ведь люблю тебя как родного сына. Ты и сам знаешь, но никогда не бывает лишним еще раз сказать о любви тому, кого любишь. Не бывает много таких признаний, они несут в родное сердце тепло, веру, надежду и свет. Помни, что я всегда с тобой, как всегда с тобой твои мать и отец, Царствие им Небесное за сделанное в жизни. Всегда с тобой, незримо за спиной. Ни о чем не волнуйся и ни в чем себя не кори. Ухожу по своей воле, а не против нее. Я готова и Суда не боюсь.

Тебя уношу в сердце. Меня ты найдешь в своем, я приду по первому зову. А коли захочется навестить, то это тебе на Востряковское: землица там у меня давно уж куплена.

Немного в дела тебя погружу. Мальчик мой, пусть ты всегда мне показывал, что ничего тебе от меня не нужно, и бескорыстность и искренность твою я всем сердцем чувствовала, но моя воля осталась неизменной. Не обижайся на меня и пойми, я хочу быть за вас спокойной. Одному тебе не надо, а разрастется твоя семья, все пригодится. Здесь копия завещания и дарственная. Само завещание у Михаила Олеговича Панченко, моего поверенного. Телефон его оставлю ниже. И здесь же заключение врача о том, что Анна Григорьевна Федорова изъявила свою волю, находясь в здравом уме. Это на всякий случай. Сына я о своем последнем желании в курс дела ввела. Надеюсь, он поведет себя достойно, прислушается к матери и не будет чинить преград. Написала на тебя ведь сначала дарственную, но Михаил Олегович мне разъяснил, что без твоего письменного согласия, данного при моей жизни, она не имеет силы. И все-таки пусть и она у тебя будет. Квартирой распорядишься по своему усмотрению. Захочешь передать на благотворительность – передай. А я бы на твоем месте ее продала и купила подальше от города дом. Будет где деткам резвиться и от суеты прятаться.

В моем секретере найдешь на квартиру все документы, Егорушка.

О Тимоше обещала заботиться Галочка. Ты наверняка ее помнишь, раньше мы с ней часто на лавочке вместе воздухом дышали. 58-я квартира этажом выше. Она проверяет нас каждое утро, знает все. Так что за кота не волнуйся, не обидят и голодным не оставят.

Ульяшу за меня обними. Как случилась с тобой беда, от нее большая поддержка мне была. Передай ей от меня вот что: умение не держать зла – признак истинной силы. Не хочу, чтобы ее прекрасная душа плакала, достаточно ей горя. Не забудь, Егорушка. Она поймет.

Любите друг друга, дети. Берегите, цените. Слушайте. И не обижайте.

Всегда ваша, бабушка Нюра.6 ноября.

«Шестое…»

Он, может, смог бы вынести ее последний привет стоически, но в конверте обнаружились две фотографии. Они с баб Нюрой там вместе. На одной – у нее дома, в гостиной. Он с горящими глазами у чехословацкой мебельной стенки, а она, стоя чуть правее, тянется к «Трем мушкетерам» и «Графу Монте-Кристо» Александра Дюма. А на заднике синим карандашом надпись: «Егорушке десять». На второй они сидят рядом на излюбленной лавке. Баб Нюра смотрит в камеру со скромной улыбкой, а он – нетерпеливо сложив на груди руки и коварно приподняв уголок губы. Кажется, буквально за секунды до щелчка затвора собеседница успела навести его на некую гениальную мысль, и шило в заднице требовало немедля пойти и проверить на Ульяне степень ее гениальности. Да, что-то такое… Одна из тысяч его провокаций родилась благодаря неосторожно брошенной фразе баб Нюры. А на заднике ручкой надпись: «Егорушке пятнадцать».

Не знает, сколько простоял, пялясь на высаженный точно под бабушкиным окном, а теперь разросшийся и готовый вот-вот пышно расцвести куст сирени, а потом – и вовсе прикрыв веки. Минуту или все тридцать? Рука с зажатыми между пальцами листами и фотографиями давно бессильно опустилась, в носу продолжало щипать, сведенные брови в заданном положении заклинило, сердцу в груди стало узко, тесно, а воздуха легким – ничтожно мало. Веки упрямо жмурились, и где-то между ними стыла жгучая вода. Чем сильнее его штормило, тем прочнее и уверенней становился замок Улиных рук. Она так и простояла всю дорогу там, за спиной, ни на секунду не ослабевая хватку и не издав ни звука, даже шороха. Только задышала глубже. Беспокоилась, и это ощущалось лопатками.

Солнце нещадно жарило затылок, пекло за грудиной, стиснутые челюсти свело, а в ноздри настырно проникал дурманящий запах новой весны. В которой больше нет баб Нюры, но есть любимый человек. Весны, в которой он все еще жив, даже относительно здоров и совершенно бессовестно счастлив. В которой ясно видны смыслы и будущее, в которой им с Улей по пути и в которой он разрешает себе смеяться, несмотря на боль утраты.

Баб Нюра всегда хотела увидеть, как ее «мальчик» смеется. Однако по заказу Егор не умел. Вообще-то еще год назад он думал, что в принципе не умеет. А теперь… Теперь – вот… Не увидела. Остается надеяться, что своим внимательным и зорким оком она и впрямь следит за ними с облачков. И если да, то точно радуется. Как и написала.

Вздохнув глубже, Егор развернулся и загреб Ульяну в охапку, по привычке уткнувшись подбородком в душистую макушку. Открыл глаза. В этом дворе, в этом доме все началось и продолжилось. Эти окна на третьем этаже он вечерами проверял, и сейчас за плотным тюлем ему чудилась женская фигура. Или это просто свет рисовал тенями. На лавочке протирали штаны, а на старой