Читать книгу - "Изгнанная драконом. Лавка для его потерянного сына - Юлий Люцифер"

положил на край стола. Потом присел так, чтобы быть ниже прилавка, но не близко.

— Я Остан. У меня плохая нога и хороший нож. Нож оставлю у двери, если хозяйка велит.

Тивен молчал.

Остан посмотрел на меня.

— Велит?

— Оставь.

Он без спора вынул нож из-за пояса, положил на пол у двери, потом отодвинул ногой подальше от себя. Не театрально. Просто сделал.

Тивен видел.

Это было важнее любых слов.

— Ты можешь сидеть у заднего входа? — спросила я Остана.

— Могу. Но сначала скажи, кого мы не пускаем.

— Людей в серых плащах. С серым железом. Возможно, с печатями Черного Кряжа.

Остан на миг задержал взгляд на мне.

Он знал часть моей истории. Не всю. В Медном Броде знали, что я пришла с севера без денег и с ожогом на ладони. Знали, что не люблю драконьи гербы и не лечу людей, которые бросают детей как испорченный товар. Остальное город додумывал сам, каждый в меру испорченности.

— Возможно? — уточнил он.

— Пока возможно.

— А если придут не люди?

— Тогда не геройствуй.

— Я похож на идиота?

Рута фыркнула.

Остан даже не посмотрел на нее.

— Если придет дракон, — сказала я, — его задержит только то, что он сам решит остановиться.

Из-под прилавка донесся тонкий звук.

Я сразу повернулась.

Тивен опять зажал рот ладонью. Глаза были огромные, без сна, без детства, с одним голым вопросом: когда взрослые решат, что страх ребенка важнее их дел?

Я села рядом.

— Не сейчас.

Он смотрел на меня.

— Не знаю когда, — честно сказала я. — Но не сейчас. Пока ты в моей лавке, никто не войдет без моего решения.

Рута у печи пробормотала:

— И моего.

Остан добавил:

— И через задний двор тоже.

Тивен переводил взгляд с одного на другого. Не верил. Но запоминал.

Это был первый шаг.

Остан сел у задней двери, завернувшись в плащ. Рута устроилась на низком стуле возле печи, сковороду положила на колени. Я осталась на полу рядом с прилавком, спиной к шкафу с травами.

Ночь тянулась длинно.

Тивен не спал. Иногда проваливался на несколько минут, потом вздрагивал, будто падал, и открывал глаза. Я не трогала его. Только пододвигала кружку с водой, когда он начинал облизывать сухие губы. Один раз он вытащил руку и взял ломоть хлеба. Второй раз спросил:

— Здесь дом?

Вопрос был тихим. Опасным.

— Нет, — сказала я.

Он застыл.

— Это лавка. Тут лечат, едят, иногда спят на полу, если Рута не ругается. Домом место становится не от вывески.

— А от чего?

Я посмотрела на запертый верхний засов.

— От того, что тебя не выгоняют, когда ты мешаешь.

Тивен долго думал над этим.

— Я мешаю?

Рута вскинулась, но я подняла руку, останавливая.

— Да, — сказала я.

Он побледнел.

— Больные всегда мешают. Их надо кормить, мыть, лечить, из-за них не спят, ради них портят дорогую мазь и спорят с плохими людьми у двери. Это нормально.

Он смотрел недоверчиво.

— Нормально мешать?

— Когда ты живой — да.

Рута отвернулась к печи. Остан у задней двери кашлянул, делая вид, что просто простыл.

Тивен медленно опустил голову на свернутое одеяло.

— В лавке можно мешать?

— Можно.

Он не ответил.

Через несколько минут дыхание у него стало ровнее.

Не спокойным. Просто ребенок наконец устал сильнее, чем боялся.

К утру дождь прекратился.

Перед рассветом Медный Брод всегда становился особенно неприятным: улицы серели, дома казались ниже, грязь честнее, люди еще не успевали придумать себе лица для нового дня. В это время хорошо видны те, кто не спал. Они двигаются иначе. Не как ранние работники, а как люди, которые провели ночь в ожидании.

Остан первый услышал лошадь.

Не одну.

Он поднял руку.

Мы все замерли.

За окнами сначала был только дальний глухой стук копыт по мостовой. Потом к нему добавился звон сбруи. Не возчики. Не городская стража. Слишком ровно, слишком тяжело.

Рута медленно поднялась со стула.

— Сколько?

Остан прислушался.

— Шесть. Может, восемь.

— Серые?

— Нет.

Я подошла к окну и осторожно отодвинула край ставни.

Верхняя улица оживала от чужого движения. Люди открывали двери и тут же закрывали их обратно. На повороте у кузницы показались всадники в темных плащах. На груди у первого блеснул знак: черное крыло с янтарной точкой.

Драугары.

За ними ехал человек без шлема.

Даже издалека я узнала посадку. Прямую, жесткую, будто любой конь под ним был продолжением приказа. Темные волосы, тяжелый плащ, лицо, которое пять лет стояло в моей памяти у обугленной колыбели.

Эррен Драугар спешился перед моей лавкой.

Под прилавком Тивен проснулся сразу, будто его имя произнесли вслух.

Я отпустила ставню.

В дверь еще не постучали.

Но в комнате уже стало тесно от прошлого.

Глава 4. Дракон за дверью

Глава 4. Дракон за дверью

Эррен Драугар не постучал сразу.

Это было похоже на него.

Сначала дать миру понять, что он пришел. Заставить улицу замолчать. Поставить у дверей людей, которые умели держать мечи так, будто не оружие висело у них на боку, а часть позвоночника. Заставить даже утренний воздух стать тяжелее.

Только потом решить, достойна ли дверь его руки.

Я стояла у окна, не касаясь ставни, и слушала.

Лошади переступали копытами в грязи. Кто-то из всадников коротко отдал приказ. У кузницы Марека хлопнула дверь и тут же закрылась. На верхней улице плакал ребенок, которого быстро утащили внутрь. Медный Брод умел быть любопытным, но не был самоубийцей.

Драконий род у твоего крыльца — не зрелище. Это беда с гербом.

Рута стояла у печи, крепко держа сковороду, хотя против людей Драугара она годилась только для первого удара и красивой смерти.

Остан сидел у задней двери с таким видом, будто случайно зашел переждать дождь. Только рука у него лежала рядом с дубинкой, а глаза считали звуки снаружи.

Под прилавком Тивен не шевелился.

Он проснулся сразу, как подъехали лошади. Не спросил, кто там. Не надо было. У детей, которых долго держали взаперти, слух становится тоньше здравого смысла. Они узнают опасность раньше, чем взрослые успевают придумать ей имя.

Я присела возле прилавка.

— Тивен.

Он молчал.

Из темноты на меня смотрели глаза. В них не было сна. Только ожидание, что сейчас все решат