Читать книгу - "Изгнанная драконом. Лавка для его потерянного сына - Юлий Люцифер"

как Эррен пять лет назад держался в детской среди пепла. Тогда его боль была яростью: горячей, слепой, ищущей, кого сжечь.

Сейчас боль пришла иначе.

Она не вспыхнула.

Она сняла с него лицо.

На несколько мгновений Эррен Драугар перестал быть главой рода, драконом, мужчиной, который привык занимать столько места, сколько хотел. Он стал отцом, увидевшим под прилавком не наследника, не знак крови, не доказательство заговора, а маленькую босую ступню ребенка, которого похоронил без тела.

Его рука дернулась.

Я шагнула между ним и прилавком.

— Нет.

Он остановился.

С трудом.

— Тивен, — произнес он.

Тихо. Почти не своим голосом.

Под прилавком ребенок вжался в стенку. Дерево скрипнуло от его плеча.

Эррен услышал.

И это добило его сильнее, чем если бы мальчик закричал.

— Тивен, — повторил он, еще тише. — Это я.

Никакого ответа.

Только дыхание. Сорванное, частое.

Эррен сделал полшага.

— Я сказал нет.

Он замер.

Я видела, сколько ему стоило не оттолкнуть меня. Не схватить. Не рвануть к сыну, не поднять его на руки, не убедиться кожей, дыханием, кровью, что ребенок живой.

Но он остался на месте.

И за это я не простила его.

Я просто отметила: первое правило он выдержал.

— Он боится тебя, — сказала я.

Эррен не отвел взгляда от прилавка.

— Почему?

Вопрос был такой простой, что я едва не рассмеялась.

Почему.

Потому что взрослые сделали мир местом, где ребенок боится собственного имени. Потому что чьи-то руки надевали ему серое железо на шею. Потому что никто из тех, кто должен был прийти, не пришел вовремя. Потому что у боли нет обязанности быть справедливой к тем, кто не знал.

— Пока не знаю всего, — сказала я. — Но он слышал твое имя не как спасение.

Эррен закрыл глаза.

Всего на миг.

— Кто?

— Серые.

Он резко посмотрел на меня.

— Кто они?

— Люди, которые пришли за ним ночью. Люди, от которых он сбежал. Люди, которые использовали серое железо.

На последних словах его лицо стало жестким.

— Серое железо запрещено.

— Как удобно для тех, кто ставит запрет на бумагу и ошейник на ребенка.

— В моих землях...

— Не начинай.

Он замолчал.

Рута у печи тихо хмыкнула. Я не стала смотреть на нее, иначе могла потерять нужную жесткость.

Эррен медленно опустил взгляд на пол у прилавка.

— Тивен, — сказал он, и на этот раз в голосе не было власти. Только хриплая попытка дотянуться, не наступив. — Я не заберу тебя силой.

Под прилавком стало очень тихо.

— Не сейчас, — прошептал Тивен.

Эррен вздрогнул.

Я видела это. Все видели. Даже Остан перестал притворяться мебелью у двери.

Три детских слова оказались точнее любого обвинения.

Не “не забирай”.

Не “не подходи”.

Не сейчас.

Значит, когда-то забирали. Когда-то приходили. Когда-то говорили, что не будет больно, не будет страшно, не навсегда.

Эррен медленно согнул пальцы, но не в кулак. Скорее так, будто удерживал пустоту.

— Никогда, — сказал он.

Тивен молчал.

Я не удержалась:

— Не обещай того, чему он не поверит.

Эррен посмотрел на меня.

В его взгляде была боль. И злость. И то, что когда-то стояло между нами в северном крыле: опасное знание, что мы слишком хорошо слышим друг друга, даже когда ненавидим сказанное.

— Что мне говорить?

Вопрос был не вызовом.

Он действительно не знал.

Я могла бы сказать: ничего. Уходи. Оставь его мне, ты уже достаточно сделал. И часть меня хотела именно этого. Не высокая, не благородная часть. Самая честная. Та, что помнила северные ворота, мокрую дорогу, Харвика у выхода и Эррена на башенной галерее.

Но Тивену нужен был не мой старый гнев.

Ему нужна была правда, с которой можно дышать.

— Скажи то, что можешь выполнить в ближайшую минуту, — сказала я. — Не навсегда. Не красиво. Просто ближайшую минуту.

Эррен медленно перевел взгляд к прилавку.

— Я останусь здесь, — сказал он. — У двери. Не подойду, пока ты не позволишь.

Под прилавком послышался тонкий шорох.

— Не отдам серым, — добавил Эррен.

Тивен не вышел.

Но я увидела, как его рука с чешуей чуть-чуть опустилась.

Для этой минуты это было много.

Я отодвинула от прилавка низкий табурет и поставила его у стены, в трех шагах от двери.

— Сядь.

Эррен посмотрел на табурет.

Тот был старый, с одной короткой ножкой, которую я подкладывала сложенной тряпкой. На нем обычно сидели дети, пока я осматривала колени после падений. Для мужчины роста Эррена табурет выглядел почти насмешкой.

— Найра, — начал он.

— Сядь ниже него.

Он понял.

И сел.

Неловко. Слишком крупный для моего табурета, слишком сильный для маленькой лавки, слишком поздний для той детской, где ему следовало слушать. Колени оказались высоко, руки он положил на них раскрытыми ладонями вверх.

Тивен видел эти ладони.

Голые.

Без перчаток.

Рута тихо поставила сковороду на стол. Но далеко не убрала.

— Теперь, — сказала я Эррену, — слушай меня. У него след от ошейника на шее. Серое железо вошло глубоко, возможно, в кровь и память. Родовая метка повреждена. Одна линия огня перерублена. Ему нельзя везтись верхом, нельзя находиться рядом с сильным родовым жаром дольше, чем он выдержит, нельзя подвергать его допросу, нельзя показывать совету, пока я не стабилизирую огонь.

Эррен слушал без перебивания.

Хороший знак.

Плохой был в том, как на слове “ошейник” у него дрогнула щека.

— Ты уверена, что это был ошейник?

Я повернулась к столу, взяла мокрую тряпку, которой чистила шею Тивена, и показала темный след на ткани.

— Кожа стерта по кругу. Металлический ожог. Подавление жара. Он вздрагивает от звона. Боится закрытых дверей. Прячет еду. Вопросы?

Эррен побледнел.

Не как обычный человек. У драконов бледность другая: из кожи уходит человеческий оттенок, а огонь под ней становится виднее. Янтарь в глазах почти высветлил радужку.

— Кто надел?

— Он говорит: серые.

— И больше ничего?

— “Перчатки”. “Белый камень”. “Холодно”. Этого достаточно, чтобы понимать: его не просто прятали.

Эррен резко поднялся.

Тивен под прилавком дернулся.

— Сядь, — сказала я.

— Его пытали.

— Сядь.

— Найра...

— Сядь, иначе выйдешь.

Он смотрел на меня так, будто в нем сейчас ломались кости. Но сел.

Табурет скрипнул.

Тивен снова начал дышать.

— Твоя ярость ему не помогает, — сказала я тише. —