Читать книгу - "Мертвый принц - Лизетт Маршалл"

ссадины, пока повреждённая кожа не заблестела вся целиком. На краю моего зрения Третий принц Аверре не двигался. — Она, по всем отзывам, стала бы для вас лучшей женой, чем вы заслуживали. Почему вы её убили?

Ещё одно долгое мгновение он молчал.

Затем его голос — пугающе ровный, холодно, до дрожи будничный — произнёс:

— Она стояла у меня на пути.

При этих словах я опустила руки.

Невозможно было притворяться равнодушной перед лицом такого презрения. Это поставило бы меня на один уровень с ним — а, как оказалось, даже после семи изнурительных лет на побегушках у Аранка Эстиэна всё ещё существовали уровни, до которых я не была готова опуститься.

— Вы омерзительный ублюдок, — сказала я.

— Приятно познакомиться. — Снова вспыхнула улыбка, жгучая, как яд. — Так откуда вы родом, если были в столь тёплых отношениях с племянницей своего короля?

Из клетки чудовища.

Я ограничилась резким:

— О, теперь вас вдруг волнуют настоящие личности?

Его вздох был раздражённым, словно из нас двоих именно я была проблемой.

— Как пожелаете. Сирота, по всей видимости. Обученная рунная ведьма, отличный боец. Удивительно хорошо осведомлены о придворных делах. Не простой солдат — потому что вас не заперли бы как простолюдинку, будь вы дезертиром, так что… — лёгкий наклон головы. — Одна из почтовых пташек Аранка?

Чёрт.

Я не была уверена, скрывает ли моё лицо привычное сжатие сердца. Судя по намёку на самодовольную, колкую улыбку на его губах — нет.

— Вы знаете о пташках.

Он пожал плечами.

— Тайные подразделения, выполняющие грязную работу вражеского короля, — именно из тех вещей, о которых я люблю быть осведомлён.

Ах. Да. Неофициальный шпионский мастер его отца, при жизни. Что Рук говорил о нём в те дни, до того как Пол уехала, когда весь двор гудел от слухов? Он видит одним глазом больше, чем большинство из нас двумя — чёрт, я и не понимала, что это значит, что у ублюдка на самом деле только один глаз.

Разве я никогда не видела его портретов?

Теперь, когда меня вынудили об этом задуматься, это казалось чертовски странным. Я знала, как выглядят его старшие братья, Лоригерн и Налзен — знала по их портретам ещё до того лета, когда они посетили двор Эстиэн. Может, это…

В дверь уверенно постучали.

Выражение лица Дурлейна изменилось в одно мгновение. Его плечи расслабились. Улыбка вдруг озарила лицо, смягчила резкость его черт.

— Да?

Задница смерти, это нисколько не становилось менее тревожным.

Хедда вошла с подносом в своих обветренных руках; её взгляд метнулся к моим запястьям и вспыхнул тем, что, как мне показалось, было удовлетворением. Но всё, что она сказала, ставя еду на стол, было:

— Мы уже ложимся спать. Вы знаете, где кухня, если понадобится ещё.

Это было безумием.

Предлагать ещё еды? Бесплатно?

— Вы сокровище, — сообщил Дурлейн нашей хозяйке тем тревожно обаятельным тоном, и она в ответ похлопала его по голове, между рогами, словно говоря: хорошая попытка, мальчик, а теперь ешь свой ужин. Он рассмеялся коротким смешком.

— Я не буду больше задерживать вас.

— Мудро. — Она взглянула на меня, на мгновение замялась и снова отвела глаза. Её прощальные слова: — Спокойной ночи вам обоим, — прозвучали уже ко всей комнате.

Только когда дверь закрылась за её спиной, я поняла, что, вероятно, должна была её поблагодарить.

— Ладно, — сказал Дурлейн, когда её шаги стихли, поднимаясь с края кровати и делая три шага к столу. Он повернул свой стул на четверть оборота, прежде чем опуститься на него — снова спиной к зеркалу, я не могла этого не заметить. — Ешьте. Завтра от вас не будет никакой пользы, если вы будете мертвы.

— Заботливо, — процедила я, но без прежней остроты.

Завтра я была бы мертва. Перед столом, заставленным тарелками и мисками, тот факт, который ещё несколько часов назад я принимала так легко, вдруг стал казаться немыслимым.

Там были ягоды. Ягоды.

Тарелка маринованной сельди. Толстые ломти ржаного хлеба, дымящиеся. Кремовая белая масса, которая, я предполагаю, была козьим маслом, маленькая миска гороха и шалота, подрумяненных и карамелизированных. И затем — эти клубники, полные, красные, шесть штук, и вдруг, совершенно внезапно, я могла бы расплакаться от этого изобилия.

Дурлейн потянулся прежде, чем я успела пошевелиться, взял одну ягоду из миски и отправил её в рот, словно это была всего лишь ещё одна ложка гороха.

Каким-то образом это равнодушие наполнило меня яростью, которую даже смерть Полы не сумела во мне зажечь.

Словно это ничего не значило, этот плод. Словно люди не горбатились, выращивая его в холодной, серой погоде этой земли тумана и огня. Так было не всегда, говорил Кьелл. Когда-то цветы росли на склонах того, что теперь называется горой Эстиэн. Потом пришёл холод, а за ним последовали рождённые огнём — единственные, кто мог держать лёд в узде — и потому мы позволили им забрать наши источники и наши горы, возложить эти короны на свои проклятые рогатые головы, растоптать нашу гордость ради выживания.

А когда они столкнулись с рунными ведьмами, которые прежде владели Сейдринном… что ж, мы проиграли.

Дурлейн Аверре, лениво пережёвывающий свою клубнику, вовсе не выглядел так, будто его руки когда-либо касались бесплодной почвы острова.

Я наполнила свою тарелку хлебом, рыбой, овощами, затем взяла три клубники и положила их рядом со своей маленькой кучкой гороха. Не то чтобы маги, рождённые огнём, испытывали трудности, забирая то, что им не принадлежит, но, возможно, это станет своего рода предупреждением — не перекусывать бездумно всем содержимым той миски.

Похоже, это сработало. Он рассеянно намазал маслом ломоть хлеба, оставив оставшиеся две ягоды в покое.

Мы ели в молчании — всё, на что я была способна, потому что была слишком занята тем, чтобы пробовать, смаковать, чтобы думать о чём-то ещё. Масло было кремовым и солёным, с едва уловимой ноткой дыма. Хлеб — плотный, землистый. Шалот был сладким, горох — хрустящим; когда я наконец откусила от своей первой клубники, самой маленькой, из меня вырвался тихий, совершенно непроизвольный стон, когда сочная сладость взорвалась на моём нёбе и языке.

Какую же жалкую, печальную жизнь нужно прожить, чтобы глотать такое чистое блаженство, не уделяя ему ни единой мысли.

Принц не тронул последние две клубники.

Они остались в своей миске — сладкие и забытые — когда он наконец отложил нож, вытер пальцы льняной салфеткой, которую Хедда положила на поднос, и откинулся на спинку стула с выражением, обещавшим скорый разговор. Я неохотно оторвала мысли от намазанного маслом