Читать книгу - "Изаура и Алваро - Бернарду Жуакин да Силва Гимарайнш"

он беспрепятственно добрался до окрестностей фазенды де Фонсеки, где поселился у старого приятеля и, послав его на разведку, стал ждать известий из поместья.

Приятель вернулся не один, а вместе с запыхавшейся Жануарией.

— Дон Мигел, дорогой наш, как я рада видеть вас! — обратилась она к нему со слезами.

— Что?! Как она?! Где моя девочка? Он посадил ее в подвал и мучает? — забросал ее вопросами Мигел.

— Да нет, она даже не наказана. И что самое главное — работает на хорошей работе, со мной, а не в доме. Так что она в безопасности.

— Но почему? Он что, переродился после моего удара по голове? — удивился слегка успокоившийся отец Изауры.

— Нет, не думаю. Боюсь, что это затишье перед бурей, как обычно бывает в этом проклятом Богом доме. Но пока тихо, я думаю, вы можете даже повидаться с нашей голубкой. Завтра у нас маленький праздник — хозяин расщедрился на выходной, там-то под шумок вы и встретитесь.

Под вечер следующего дня дон Мигел переоделся в самую простую одежду своего приятеля, напоминавшую одеяние принарядившегося раба, и направился в сторону освещенного хозяйственного двора близкой фазенды.

Уже на подходе к ней он услышал шум и характерную африканскую музыку. Остановившись неподалеку, так, чтобы видеть все, но оставаться незамеченным, он некоторое время наблюдал за праздником.

Как и раньше, наблюдая веселящихся рабов, он удивлялся переменам, происходящим в них под влиянием незатейливых, но таких близких их сердцам мелодий далекой родины. Куда девались согбенные спины, устало висящие вдоль худых тел руки, погасшие от вечного унижения глаза? Зажигательные ритмы и капля огненной кашасы в крови производили на них волшебное действие. Встав вереницей, они повторяли друг за другом размеренные, но поражающие своей выразительностью, не воспроизводимые телом белого человека движения. В них открывалось все: и погоня за добычей, и короткая борьба, и радость победы. И в этой радости открывалась суть человека — царя природы.

Постепенно ритмы убыстрились, и то один, то другой пляшущий вырывался в центр крута, неистово подпрыгивая и топча землю, будто пытаясь вырваться на свободу из опостылевшего рабства и затоптать саму память о нем. Наблюдая эту пляску, Мигел понял, почему хозяева так редко разрешают рабам собираться вместе и танцевать подобные танцы.

«Если когда-нибудь они вот так, вместе, под одну мелодию, запляшут, то наутро в стране не останется ни рабов, ни рабовладельцев».

Танцоры притомились, и ритмичную музыку сменила протяжная печальная песня, которую пели все, но над остальными голосами возносился одни, прекрасный и чистый, в котором он узнал голос своей Изауры.

В песне говорилось о тоске девушки, которая разлучена со своим любимым. Мигелу была понятна страсть, звучащая в родном ему голосе, ведь еще пару недель назад он наблюдал счастье своей дочери, не омраченное даже постоянно нависавшей опасностью быть пойманной.

И вот теперь, как пойманная птица, она своей песней словно призывала любимого прийти на помощь, освободить ее.

Наконец Мигел сумел рассмотреть фигурку девушки, мерцающую лунной белизной среди черных, сливающихся с ночью тел товарищей по несчастью. Он подошел поближе, отсвет костра упал на него, и Изаура заметила отца. Она бросилась к нему, расталкивая слушателей, и прильнула к его широкой груди. Они едва успели сказать друг другу слова приветствия, как вдруг на плечо Мигела легла чья-то рука.

Он резко обернулся и, отпустив плечи Изауры, поднял руки, готовясь к бою. Перед ним стоял, улыбаясь, дон Леонсио де Фонсеки.

— Я рад вас видеть, дон Мигел, — сказал он онемевшему от этих слов своему почти убийце. — Изаура, оставь, пожалуйста, нас вдвоем, нам нужно поговорить... Вы удивлены, дон Мигел, — спросил Леонсио, когда девушка отошла, — что я не приказываю схватить вас и сдать полиции?

— Признаюсь, да, — ответил тот. — Согласитесь, у меня есть для этого все основания.

— Признаюсь и я, что первое время после вашего бегства я только и мечтал об этом, но потом, поразмыслив, понял, что ваш поступок был вынужденным. Ведь вы защищали самое дорогое, что у вас есть в жизни, не так ли?

— Истинно так, — ответил Мигел, не понимая, куда клонит собеседник.

— А поскольку — вы, наверное, догадываетесь об этом — Изаура и в моей жизни самое дорогое, я не хочу терять ее, погубив ее отца.

Мигел не нашелся что ответить, опешив от такой откровенности. Неужели дон Леонсио и вправду любит Изауру, аьне просто домогается ее из прихоти? Тогда его можно пожалеть, потому что его чувство никогда не будет разделенным...

— Если так, дон Леонсио, — сказал наконец Мигел, — я хотел бы надеяться, что вы и ничем другим не огорчите мою дочь.

— Обещаю вам, дон Мигел. И в подтверждение своих намерений прошу вас приходить сюда без опасений для встреч с нею. Я не буду вам препятствовать.

Мигел ушам своим не верил.

«Что-то здесь не так. Слишком резкие перемены опасны».

Дон Леонсио, словно услыхав его мысли, добавил:

— Чтоб вам не показалось, что я сумасшедший или интригую, немного опущусь на землю, — пошутил он. — Я по-прежнему не ангел. Изаура не будет отпущена на волю, так как фазендой владеет формально мой отец, нужно его согласие. А что касается моего прощения за удар, полученный от вас, то и вы вправе были бы привлечь Андре за покушение на вашу жизнь. А мне очень не хочется терять этого управляющего. Так что услуга за услугу. Прощайте!

Мигел остался стоять в полутьме, не зная, радоваться ему или тревожиться. Ведь отступивший хищник может просто готовиться к прыжку.

Было раннее утро. Солнце появилось из-за гор, окрашивая верхушки деревьев в оранжевый цвет. Вся природа еще спала. Не было слышно ни пения птиц, ни жужжания шмелей. Над холмами стоял туман, накрывая их верхушки белыми дивными шапками. Роса на траве сверкала под лучами утреннего солнца, как россыпи невиданных алмазов. Через час, когда солнце взойдет, эти алмазы исчезнут навсегда, но пока они еще радуют глаз своей красотой.

Именно в это время проснулась наша Изаура в своем новом жилище-хижине. Она встала с постели, быстро оделась и вышла во двор.

Как приятно ступать по росе босыми ногами. Изаура долго бродила по траве с улыбкой на лице. Какое-то умиротворение вдруг овладело девушкой. Она даже забыла о том, что она опять рабыня, что сегодня ее опять ждет тяжелый труд на плантации и грубая, невкусная пища. Все это вдруг отступило на