Читать книгу - "Что цветёт на бесплодных землях - Марго Смайт"

В тихой лихорадке я обыскиваю ящики, пока не нахожу большой хлебный нож и несколько ножей поменьше, но поострее.

Мимо двери кто-то проносится, и я замираю. Человек или фурия? Неважно, его уже нет.

Я осторожно подхожу к двери и выглядываю. Кажется, путь свободен, поэтому выхожу и снова направляюсь к лестнице.

Каннибал бросается на меня прежде, чем я успеваю до неё добраться, и с такой яростью впечатывает в стену, что у меня выбивает дух. Он болезненно давит на выпирающий живот, обитатели которого протестуют против вторжения, беспокойно шевелясь.

Он заразился недавно. Его движения ещё не утратили здоровой плавности и быстроты. Волосы и щетина короткие, и хотя изо рта у него сильно воняет, запах ещё человеческий — словно от того, кто любит курить и редко чистит зубы. Это не запах гниения, свойственный давно заражённым.

Отмечая всё это в своём безмозглом нападающем, я замечаю и нож с жёлтой рукоятью, торчащий из его глазницы, из которой сочатся кровь и что-то ещё. Только когда он валится на пол, я понимаю, что это я его туда вонзила.

Продолжая тему запихивания, я засовываю кулак себе в рот, чтобы не закричать от чистого ужаса. Немного мочи тонкой струйкой стекает по левой ноге, обжигая кожу.

Желание сесть и ждать конца, не оттягивая неизбежное, — самое сильное чувство, какое я испытывала с того дня у Сен-Бернарского тоннеля. Ужас от необходимости бродить, да ещё и по больнице, не зная, где таится опасность, самой идти навстречу возможной смерти от разрывающих тебя рук или чему-то похуже — всё это означает яростно бороться с инстинктом, живущим в каждой клетке моего тела и велящим затаиться, прижавшись спиной к стене.

Я едва не поддаюсь этому инстинкту, соблазняющему променять шанс выжить на иллюзию сиюминутной безопасности.

Нет! — снова произносит внутренний голос, сильный и громкий, словно колокол.

Я спускаюсь по лестнице и добираюсь до регистратуры на первом этаже. Выход (вращающаяся стеклянная дверь) уже виден. Я ощетиниваюсь, словно кошка, дрожа под призрачным взглядом тысячи пылающих глаз. К выходу хромает одинокий мужчина, его волосы — лишь белоснежный пушок над морщинистой кожей шеи, сквозь разошедшуюся больничную сорочку видны впалые складки дряблых ягодиц. Я медлю. Его движения медленны и болезненно дёрганы. С моего места невозможно понять, причина тому — возраст или заражение.

С противоположной стороны коридора появляется другой мужчина и ковыляет через дверь так быстро, как позволяет нога в гипсе. Это очень обнадёживающий знак. Не только потому, что старик не обращает на него внимания, и это безразличие успокаивает в отношении возможного заражения. Но и потому, что никто из персонала не успел выполнить стандартную процедуру — заблокировать дверь, заперев нас всех внутри, чтобы сдержать вспышку.

— Monsieur, — шепчу я, поравнявшись со стариком.

Он меня не слышит.

— Monsieur, я справа от вас, — говорю чуть громче, — не пугайтесь.

Он поворачивается ко мне. Его мокрое от слёз лицо искажено беспомощной растерянностью глубокой старости. Запавшие глаза нежно-голубые, а кожа, натянутая на острые скулы, кажется тонкой, как бумага, и прозрачной. В людях на пороге смерти есть что-то неизменно трогательное. Они драгоценны до трепета в сердце, совсем как новорождённые. Возможно, дело в том, что они находятся в одной из двух точек, определяющих линию жизни, и неважно, в какой именно, ведь с чисто геометрической точки зрения они взаимозаменяемы. Мы можем развернуть линию, и она будет выглядеть так же. Можем согнуть её пополам, и точки соприкоснутся и сольются. Рождение и смерть — лишь зеркальные отражения друг друга. Как и чувства, которые вызывает их близость.

— Oh mon Dieu, mademoiselle! Vous êtes enceinte30, — восклицает старик, когда я подхожу к нему.

Он слабо держится за мою руку в галантной, но совершенно бессмысленной попытке помочь мне добраться до двери. Он медленнее меня, но не настолько, чтобы я успела отойти от него на достаточное расстояние, если понадобится. И это оказывается необходимо.

Позади раздаётся кровожадное рычание, и, обернувшись, я вижу трёх фурий, несущихся к нам.

Я убеждаю себя, что вижу на его лице понимание того, что он должен сделать. Отчаянно хочу, чтобы он сделал это сам.

Но он не делает.

Карминовая Чума давно заставила меня отказаться от ошибочного представления, будто любые две жизни одинаково важны. Это всегда было лишь роскошной ложью, бунтом против природы, который мы могли позволить себе благодаря безопасности ушедшей эпохи. Ложью, с которой наш приученный к ней разум, возможно, когда-то соглашался, но которую всегда отвергали дремлющие инстинкты. Жизнь подонка-преступника имеет для общества меньший вес, чем жизнь добропорядочного гражданина. Жизнь незаражённого приносит человечеству больше пользы, чем жизнь заражённого. Жизнь женщины в расцвете лет следует ставить выше жизни умирающего старика. А для матери жизни её сыновей по праву дороже всех остальных человеческих жизней в мире.

Спасая своих сыновей, спасая сыновей Эйнара, я не могу поступить неправильно.

В моих синапсах яростно шипит единственная оглушительная мысль: НЕТ.

Резко развернувшись, я бью старика кулаком в нос, чувствуя, как хрупко хрустят его слабые кости о мои твёрдые. Вскрикнув от неожиданности, он отпускает мою руку, чтобы закрыть ладонями залитое кровью лицо. Я хватаю его за плечи и изо всех сил толкаю на землю, едва не падая сама.

Поддерживая живот руками, я бегу. Убеждая себя, что не слышу мучительных криков и влажного звука разрываемой плоти позади.

Я теряюсь в лабиринте корпусов университетской больницы как раз в тот момент, когда на тяжёлых машинах начинают прибывать вооружённые отряды. Инстинктивно заставляю ноги двигаться ещё быстрее, ища укрытия в узких закоулках извилистых улиц. Я не стану рисковать, оказавшись на карантине с другими, возможно заражёнными выжившими.

Долго проблуждав по незнакомому городу, я добираюсь до дома в стиле модерн возле Женевского озера, где находится квартира Дэйва и Кевина. Нажимая на звонок, понимаю, что штанины комбинезона насквозь промокли. Сначала списываю это на то, что, вероятно, незаметно для себя обмочилась.

Я осознаю, что у меня схватки, вскоре после того, как Кевин открывает дверь. Спотыкаясь, вваливаюсь внутрь и рушусь на