Читать книгу - "Что цветёт на бесплодных землях - Марго Смайт"

что готова сделать что угодно, отказаться от чего угодно, лишь бы они у меня были. И лишь слишком поздно узнала, что одна жертва, к которой я не была готова, всё-таки есть.

— Не плачь, любимая, — тихо просит Эйнар, но рыдания в моём горле замирают из-за того, какое направление приняли мои мысли.

— Мне так жаль, что я забеременела! Так жаль, что я этого хотела. Иначе ничего бы не случилось.

— Не жалей. Я не жалею. Нисколько. Не Вспышка и не положение, которое она мне дала. Ты сделала меня тем человеком, которым мне всегда суждено было стать. А я взамен дал тебе то, что тебе всегда суждено было иметь, — он проводит пальцем по моей щеке, вытирая слёзы, несмотря на предсмертную дрожь в пальцах. — Наша история завершена. Всё так, как и должно быть.

Под его запавшими глазами проступают тёмные круги смертельной усталости, а губы едва шевелятся, когда он говорит:

— И сколько бы я сейчас ни подводил итоги, оглядываясь на всё, что совершил, сопоставляя хорошее с плохим и незначительным… раскаиваясь в своих многочисленных преступлениях и радуясь редким достижениям… Есть лишь одни весы, на которых я взвешиваю свою душу, лишь один Божий суд. Ты. Моё единственное спасение за всю жизнь в одиночестве. Только тебе и никому другому решать, был ли такой грешник, как я, человек порока и насилия, достоин рая, который я обрёл в тебе.

Его руки сжимают мои, и их хватка — лишь отголосок ускользающей силы.

— Достоин его? — медленно повторяю я за ним с выдохом, словно изгоняющим часть меня, которую уже никогда не вернуть. — Когда тебя не станет, воспоминания о тебе будут единственным раем, который я ещё когда-нибудь познаю. В этой жизни и за её пределами.

Тогда он притягивает меня к себе, укладывая вдоль своего тела, так что моё лицо оказывается рядом с его. Наши слёзы смешиваются, а кровь из раны на его животе быстро покрывает округлость моего, тёплая и скользкая на коже. Мы остаёмся так целую вечность, которая длится меньше одного удара сердца. Тело Эйнара сопротивляется смерти с той же неистовостью, с какой сражалось, любило и жило. И всё же вскоре слова превращаются в слабый шёпот, а затем иссякают совсем.

Я не знаю, сколько времени проходит, прежде чем осознаю, что его грудь больше не вздымается и не опадает, прижатая к моей, а рука безвольно и безжизненно лежит вокруг моего бедра.

И всё же я остаюсь рядом с ним. Ещё долго после того, как его сердце перестало биться под моей ладонью.

47

ИЗБАВЛЕНИЕ

Сегодня вторая годовщина Вспышки. Тринадцатое мая 2030 года. Уже несколько недель я лежу на больничной койке в отдельной палате, такой же стерильной и пустой, каким стал мой разум. Щупальца всевозможных медицинских мониторов укоренились на моём гротескно раздутом теле. Бо̀льшую часть времени я пребываю в странном состоянии между сном и бодрствованием. Оцепенение защищает меня от слишком острого осознания того, что Эйнара больше нет и уже никогда не будет. Обитатели моей утробы не разделяют моего бесчувствия и активно шевелятся, упираясь в рёбра и пиная селезёнку, словно пытаясь напомнить: хотя бы в них что-то от Эйнара продолжает жить.

Мне сказали, что это два мальчика, каждый в своём плодном пузыре, но с общей плацентой, а значит, они однояйцевые близнецы. Эта подробность несколько нарушила мои планы относительно имён. Будь мальчиком лишь один из них, я назвала бы его в честь отца. Но теперь я боюсь, что такой выбор будет отдавать предпочтением одного сына другому. Поэтому в более ясные минуты я ищу имена с сосредоточенностью, доступной лишь тому, кто боится позволить мыслям блуждать.

И как раз когда мне кажется, что я наконец остановилась на двух, в коридоре раздаётся рёв сигнализации. А когда он стихает, откуда-то из-за дверей доносятся панические крики и узнаваемое рычание заражённых.

Всё кончено, — моя первая мысль, сопровождаемая ощущением, будто я пропустила ступеньку, сбегая по лестнице.

И, очевидно, так и есть. К этому времени я почти такая же широкая, как высокая, двигаюсь мучительно медленно и плохо держу равновесие. Хуже того, правила больницы запрещают пациентам иметь при себе оружие, поэтому Дэйв и Кевин забрали мой лук в свою новую квартиру в городе.

В здании бушует вспышка инфекции, а я совершенно безоружна. Дверь нечем забаррикадировать — по крайней мере, ничем, что я смогла бы сдвинуть сама. Мы обречены. Смерть Эйнара и годы войны с собственным телом оказались напрасны.

И тут в усталой мешанине моего сознания твёрдо звучит вторая мысль. Нет.

Я скатываюсь с кровати, и колени едва не подгибаются, когда ступни касаются пола. Рывком открываю фанерный шкафчик и натягиваю комбинезон поверх больничной сорочки, с трудом застёгивая лямки. Джинсовая ткань очень туго обтягивает живот, но это отвлекает меньше, чем необходимость красться по кишащему заражёнными зданию с голым задом. Словно легкомысленная бабочка, возле меня на мгновение порхает мысль: почему даже больничные сорочки будто специально устроены так, чтобы унижать пациентов, словно всего остального недостаточно? Я тихо усмехаюсь и крадусь к двери.

Затем, прерывисто вдохнув, с паникой, вымораживающей пустоту внутри меня, я открываю дверь. Совсем чуть-чуть. Лишь чтобы заглянуть в коридор.

На сером виниловом полу лежат две изувеченные медсестры. Белая форма стала багровой от крови, которая вытекает из многочисленных укусов на их телах и собирается в лужи. Одну укусили в шею, и она булькает, пытаясь вдохнуть. У другой содрано лицо, сквозь остатки плоти виднеются зубы и кости. Её каштановые волосы подстрижены во французское каре, пугающе похожее на причёску моей матери.

Обе слабо мечутся, потерянные в безмолвной агонии. Собрав все силы, я поднимаю взгляд, отводя его от них. Я ничем не могу им помочь.

Идя к лестнице, я крадусь в плюшевых тапочках, которые защищают ступни, но не издают ни звука. Справа открыта дверь в кухню для персонала. Поверхности песочного цвета и безликие белые кофейные кружки.

Я медлю.

Входить в замкнутое помещение с единственным выходом — настолько