Читать книгу - "Игра Олимпа: Освобождение - Хейзел Райли"

на меня с такой всепоглощающей интенсивностью, что я вынужденно опускаю глаза, но тут же снова вскидываю их — не в силах противиться этому притяжению.

— Это потрясающая мысль. Мне бы очень хотелось включить ее в то, чему я учу своих студентов.

Я улыбаюсь:

— Серьезно? Думаешь, она заслуживает стоять в одном ряду со всей той великой литературой, которую ты штудировал годами и теперь преподаешь другим?

— Литература — это не только признанные поэты и классики, которых университетская система решила засунуть в учебные планы. В этом мире миллиарды слов, написанных и сказанных миллиардами простых людей, так никогда и не дождутся своего читателя. Я иногда ловлю себя на мысли: сколько шедевров пылится где-то там, за пределами аудиторий, пока я изо дня в день вынужден пересказывать одни и те же тексты — пусть даже безупречные? — Он шумно выдыхает: — Я искренне рад, что услышал слова твоего отца.

Не понимаю, почему от его слов у меня так отчаянно щемит в груди. Наверное, потому, что при жизни папа так и не дождался никакого официального признания. Он, разумеется, никогда к нему и не стремился. Просто… порой мне так хочется знать наверняка, понимал ли он, насколько безгранично мы были ему благодарны, как гордились всем, что он для нас сделал. До такой степени, что мне хочется выйти на площадь и прокричать на весь гребаный мир о каждом его невероятном поступке.

— Вы только гляньте: неужели на лице Геры Лайвли промелькнула улыбка?

Я закатываю глаза:

— Тебе обязательно нужно всё испортить.

Майлз с тихим смешком поднимается на ноги и протягивает мне руку:

— Готова ехать?

— А вот ты готов познакомиться с остальным табором и пережить ужин в окружении всех Лайвли разом?

— Твоя семейка забавная. Лиам только что на полном серьезе спросил, не хочу ли я следующим летом рвануть с ним, Гермесом и Посейдоном на Санторини.

Я поднимаюсь сама, принципиально проигнорировав его протянутую ладонь, и отряхиваю джинсы от налипших травинок:

— Типичный Лиам.

— Я готов, Веснушка. Хотя мне всё же хотелось бы прояснить пару моментов насчет Минотавров с мачете и «криминала».

— Забудь. Поверь мне на слово.

— Ты хотя бы можешь сказать, как твой брат ослеп на один глаз?

— Про это тоже забудь.

— А Зевс в…

— Лучше не надо.

Остаток пути до ворот кладбища мы шагаем в тишине. Дойдя до машины, Майлз вальяжно прислоняется к пассажирской двери, преграждая мне путь. Он покручивает ключи на пальце, оглядывая меня с нарочито недовольной миной:

— А что Дионис имел в виду, когда шепнул мне ни в коем случае не играть с Аполлоном в «Виселицу»?

Я уставляюсь на него тяжелым взглядом, не издавая ни звука, даже единого слога.

Он понимающе кивает и распахивает передо мной дверцу тачки:

— Всё, проехали. Молчу.

Глава 5. БОГ ВИНА

Геру часто называют «Басилея», то есть «царица». Ее власть неразрывно связана с общественным порядком и институтом брака: она богиня не романтической любви — прерогативы Афродиты, — а законного союза и стабильности.

Маилз

Эта семейка — одна из самых отбитых, каких я только встречал за всю свою гребаную жизнь.

Но отнюдь не со знаком минус. Мое впечатление сугубо восторженное, пусть я и продолжаю гадать, что они вкладывают в понятия «криминал», «смертельные игры» и, главное, какого хрена за фрукт этот «Минотавр с мачете».

Мне всё стало ясно с первых же минут нашего знакомства, а за последующие часы уверенность лишь окрепла. Они не из тех семей, к которым можно приклеить дежурную банальщину вроде «дружные» и «любят друг друга». Между ними существует нечто неизмеримо большее, за чем я неотрывно наблюдаю с самого начала банкета: эти ребята без раздумий перегрызут глотку или отдадут жизнь друг за друга. Тут дело не просто в сплоченности, а в каком-то глубинном чувстве единения. Они принадлежат друг другу — в самом поэтичном смысле этого слова. Что невольно вызывает у меня улыбку, если учесть, что все они приемные. В голове не укладывается, как родителям удалось собрать под одной крышей столько детей, которые выглядят так, словно сама природа создала их для идеальной гармонии.

Гермес, Лиам и Посейдон — это ходячий пожар и душа любой попойки. Мне успели шепнуть, что еще со времен колледжа эта троица гордо именует себя «ТриМудозвона». Когда я поинтересовался историей прозвища, исчерпывающее пояснение прилетело от Хайдеса:

— Потому что их ровно трое и они первостатейные, феерические мудозвоны.

Я заржал вместе с самими виновниками торжества. И вот еще одна деталь, которая меня в них поражает: они безбожно стебут друг друга, собачатся на ровном месте, а уже через минуту обнимаются как ни в чем не бывало. Я лично в этом убедился, когда Гермес перегнул палку с Афиной, и та без раздумий запустила в него вилкой — лишь затем, чтобы через секунду оказаться зажатой в удушающих братских объятиях. Хелл заранее предупредила меня, что в этой семье летающие столовые приборы посреди семейного обеда — абсолютная норма. Порой в ход идут тарелки со стульями. Сказала, я быстро привыкну.

Аполлон — самый нелюдимый и закрытый из всех. Перекинуться с ним словом мне пока не довелось, но я изучил его от и до. И шуточку про то, что с ним нельзя садиться играть в «Виселицу», я отлично запомнил. Ведь это же была шутка, правда?

Был один предельно щекотливый момент, когда «ТриМудозвона» заставили меня отпить коктейль сначала через оранжевую трубочку, а потом через желтую, с пристрастием выпытывая, чувствую ли я разницу. Услышав мой отрицательный ответ, они искренне опечалились, в то время как вся остальная семья дружно выдохнула с облегчением и осыпала меня благодарностями. Еще один ребус, который мне предстоит вытрясти из Геры позже.

Зевс — наименее дружелюбный из всей компании, если уж обязательно нужно найти хоть какой-то изъян. Он не хамит, нет, но держится настороже. Скупой на эмоции, без намека на дежурные шуточки или вежливые улыбки. Арес заверил, что он так ведет себя со всеми без исключения, а Тейя мягко пояснила, что он типичный старший брат-параноик и просто прощупывает меня на прочность.

Знал бы он, что проверять тут нечего…

Впрочем, больше всего меня напрягает Дионис. Во-первых, из всех братьев именно с ним у Геры самая тесная душевная связь. А во-вторых — он единственный, кто посвящен в наш секрет. Изображать влюбленного до беспамятства бойфренда под его прицелом — та еще задачка. Всё равно что играть сцену на съемочной площадке, когда прямо напротив сидит Леонардо Ди Каприо