Читать книгу - "Игра Олимпа: Освобождение - Хейзел Райли"

уверена, что не хочешь, чтобы кто-то остался с тобой?

— Уверена, мам, не переживай.

Братья по очереди чмокают меня в щеку. Единственный, кто мнется на месте и задерживается на пару секунд дольше остальных, разглядывая меня сверху вниз с руками, глубоко засунутыми в карманы брюк, — это Нис.

— Ты ведь в курсе, что проклятие, над которым ты ржешь столько лет, не существует на самом деле?

У меня перехватывает дыхание:

— Ты к чему это вообще…

— Ты ведь понимаешь, что на тебе нет никакого ебучего рока, запрещающего тебе встретить любовь, Лиззи?

Я с трудом проталкиваю застрявший в горле ком:

— Понимаю.

— Вот и славно. Но на всякий случай я продолжу долбить тебе это в мозг. Если что-то понадобится — набирай. Хотя сдается мне, ты в надежных руках: вон тот Майлз сидит и послушно ждет тебя в тачке.

Он разворачивается ко мне спиной и неспешно шагает по дорожке. Я очухиваюсь слишком поздно и кричу ему вслед:

— Что это значит?!

Он не оборачивается.

— Дори! Что это значит?!

Он лишь лениво машет ладонью в воздухе, даже не сбавляя шага:

— Ты прекрасно понимаешь, о чем я. А если не понимаешь — напряги хоть немного свои мозги, сама допрешь.

— Дионис!

Сколько бы я ни орала, он просто растворяется в закатных лучах, превращаясь сначала в размытый силуэт, а затем и вовсе исчезая из виду.

Я остаюсь одна перед гранитной плитой в память об отце. У меня нет ни малейшего желания копаться в словах брата. Я подползаю вплотную к холодному камню и прижимаюсь к нему виском. Словно это и правда папа; словно я всё еще та маленькая девочка, чья любая беда испарялась без следа, стоило отцу крепко прижать меня к груди.

Мимо изредка проходят редкие посетители кладбища, но никто не косится на меня с осуждением — скорее наоборот. Кто-то ободряюще улыбается, на чьих-то лицах читается трогательное сочувствие к моей скорби.

— Лайвли.

Неожиданный голос — хоть и мягкий, спокойный — заставляет меня вздрогнуть всем телом.

Майлз стоит в паре шагов от меня, скрестив руки на груди. Темные очки по-прежнему на нем, скрывая взгляд, так что прочесть выражение его лица мне не под силу.

— Ты что здесь делаешь?

— Ваша семейная сходка закончилась. Нет ни одной причины, по которой ты должна торчать в одиночестве на кладбище, пока солнце садится и вокруг сгущается тьма.

— Надеюсь, ты продемонстрировал эту показную заботу моим братьям и маме, чтобы сделать спектакль еще правдоподобнее?

Он на секунду заминается, затем шумно выдыхает:

— Ну да, само собой. Твоя мама объявила, что я истинный джентльмен. И вообще лапочка. — Он слегка морщит лоб: — Она мне даже щеки потрепала.

— Не обижайся на нее, она чересчур темпераментная.

— Да брось, она классная. Видно, что женщина с железным стержнем и огромным сердцем.

— Так и есть.

— Твой отец был таким же?

Внезапный порыв ветра растрепывает мои волосы. Я обнимаю себя за плечи:

— Нам не обязательно разговаривать. Мы же одни.

Нам не нужно ничего и никому доказывать.

Майлз медленно делает пару шагов вперед — словно опасается, что я вот-вот брошусь на него с кулаками. Он стягивает с себя черную кожаную куртку и аккуратно набрасывает мне на плечи. Я задерживаю дыхание, не находя в себе сил протестовать. Во-первых, потому что меня и правда начинает пробирать вечерняя сырость, а во-вторых — потому что я попросту не знаю, что сказать.

В конце концов он опускается на траву по другую сторону надгробия, старательно следя за тем, чтобы не задеть холодный камень.

— Спасибо, — шепчу я.

— Пустяки.

Я поворачиваю к нему голову. С моего места виден лишь его четкий профиль. Прямая линия крупного породистого носа, каштановые пряди, небрежно зачесанные назад, но то и дело падающие на лоб. Словно прочитав мои мысли, он снимает солнцезащитные очки и задвигает их на макушку, убирая густую шевелюру назад. Его глаза прикованы к размытой точке на темнеющем небе; ума не приложу, о чем он сейчас думает.

— Что ты делаешь? — не выдерживаю я.

— То же самое, что и ты.

Безоружная простота, с которой он это роняет, заставляет мое сердце предательски пропустить удар.

А следом накрывает глухое раздражение.

— Почему ты не был таким любезным все те три месяца, пока мы собачились и ненавидели друг друга?

— Я не «любезный». Я не могу угнать машину и бросить тебя куковать здесь пешком. Так что я тупо вынужден делать то же, что и ты.

Я снова резко разворачиваюсь к нему с отвисшей челюстью.

Майлз коротко подмигивает мне:

— Шучу я, не кипятись.

Я шумно фыркаю и захлопываю рот. Меньше всего на свете мне улыбается устроить грызню с моим невыносимым фальшивым хахалем прямо на символической могиле отца — после того, как я только что пережила интимнейший душевный раздрай, буквально обнимая гранитную плиту.

— Могу задать тебе вопрос?

Я неопределенно мычу в ответ.

— Что твой отец любил больше всего на свете?

Я теряюсь. Этот вопрос снова выбивает меня из колеи. Он не пошевелился, но теперь его голова повернута прямо ко мне, и он не отводит немигающего взгляда.

— Зачем тебе это?

— Потому что мне искренне любопытно, каким человеком он был, но при этом я понимаю, что тебе тяжело выворачивать передо мной душу о нем. То, что человек искренне любит, говорит о его натуре куда больше любых биографий. И мне показалось, что на этот вопрос тебе будет ответить куда проще и не так больно.

Оу.

О боже.

Чем дольше я прокручиваю в голове его логику, тем отчетливее понимаю, насколько он чертовски прав и насколько безупречно это попадает в цель.

— Вообще-то две, — уточняю я. — Больше всего на свете Гиперион Лайвли любил свою семью и музыку.

Майлз вытягивает руку и указывает пальцем на гранитную плиту:

— «Тишина — это тоже часть песни».

— Это было его жизненной философией. Он утверждал, что красота музыки кроется не только в аккордах, мелодии, вокале исполнителя или гармоничном переплетении инструментов. Для него существовали еще и тишина перед первым звуком — густая от предвкушения и адреналина, — и тишина, наступающая после финала, когда ты замираешь и понимаешь, открыл ли только что один из своих новых любимых треков на всю жизнь. Точно так же он смотрел и на саму жизнь. Пустота и тишина, оставшиеся после чьего-то ухода, не способны стереть всю ту музыку, которую человек успел создать, пока был рядом.

Глаза Майлза — две черные бездонные омута — не отпускают моего взгляда. Он смотрит