Читать книгу - "Что цветёт на бесплодных землях - Марго Смайт"

Мощная дрожь пробегает по телу, когда раздаётся звук расстёгиваемой пряжки ремня. Затем он наклоняется, обхватывая ладонями мою грудь. Прижимает головку ко входу, и я даже не пытаюсь сдержать мучительный стон, срывающийся с губ. Наконец он входит в меня со вздохом собственного облегчения, его путь в мою глубину стремителен и сокрушителен. Я поднимаю бёдра, упираясь коленями в землю, чтобы впустить его глубже, так глубоко, как только возможно, пока он с силой не упирается в шейку матки, и я вскрикиваю от восторга, а в пульсирующих стенках уже нарастает всесокрушающий оргазм.

— Но… — злобно шепчет Эйнар мне на ухо со следующим толчком, потянув за волосы, — не думай, что я позволю тебе кончить в ближайшее время.

— Какого хрена нет?

— Осторожнее, куколка…

Он снова грубо вколачивается в меня, пальцы глубоко вдавливаются в кожу, и их сила служит предостережением.

— Почему, Сэр?

— Если ты сама не желаешь как следует о себе заботиться, почему ждёшь этого от меня?

Больше не в силах сдерживаться, я извергаю поток возражений, словно грязную воду из прорванной плотины, и вершиной этого потока становится то, что я обзываю его «самодовольным садистом-пиздожором». Эйнар выпрямляется и неподвижно возвышается надо мной, стоически храня молчание и держа руки на моих бёдрах. Раздражение выплёскивается, и оставшуюся после него пустоту стремительно заполняют скользкий ужас и предательское возбуждение.

— Сэр, пожалуйста, я…

— Молчать.

По тому, как Эйнар твердеет внутри меня от жестокого возбуждения, я понимаю, что расплата, которая, я знаю, приближается, грозит быть по-настоящему суровой. Всё ещё стоя на четвереньках, я поворачиваю голову и вижу, как он тянется к сброшенным брюкам и рывком вытаскивает из них ремень. Я подавляю первый порыв вскочить и убежать, зная, что он меня поймает.

Словно щупальце, вырывающееся из земли, страх вырывается за пределы нашей тёмной игры и проникает в область вполне осязаемой реальности. Я подумываю произнести стоп-слово. В конце концов меня останавливает безграничная уверенность в том, что Эйнар всегда чувствует мои меняющиеся желания и границы, которые они устанавливают между нами.

Вместо того чтобы закончить игру, я скулю, бросая всю свою гордость на землю, где ему так нравится её видеть.

— Что такое, куколка? Боишься последствий своих поступков? — ласково тянет он позади, проводя концом ремня по моей спине.

— Д-да.

— И правильно.

Он заставляет меня выдержать два хлёстких удара, по одному с каждой стороны. Я шиплю и снова скулю. Чувствую, как внутри меня он ещё больше увеличивается и твердеет, мои стенки туго растягиваются, вмещая его, и я мучаюсь от понимания, как мало мне нужно пошевелиться, когда он такой, чтобы трения хватило довести себя до оргазма. Бороться с этим порывом, с желанием просто подвигать бёдрами, пока не кончу, — всё равно что подавлять инстинкт отскочить с пути падающего дерева.

Но затем его руки оказываются на моей шее, оборачивают вокруг неё прохладную кожу, и на мгновение верх берут любопытство и возбуждение иного рода.

— Кажется, у тебя было слишком много лишнего воздуха, куколка, раз ты выкрикивала мне все эти гадости. Ты ведь не ждёшь, что я стану это терпеть?

Он тянет за концы ремня, словно всадник, натягивающий поводья, и ошейник обвивает горло, сжимая трахею.

— Нет, Сэр, — хриплю я.

Довольный ответом, Эйнар двигает бёдрами, позволяя мне немного ощутить то, что я должна заставить его дать мне сполна.

— Хорошо. А теперь ещё раз скажи, чего ты хочешь. Но на этот раз тебе придётся как следует меня убедить. Не сумеешь — и всё, что я сегодня сделаю, это вымою твой грязный рот своей спермой.

Он снова двигается, резко и выверенно задевая мой клитор. Вспышки экстаза коротки, но настолько сильны, что каждая заставляет меня судорожно бороться за вдох, которого мне не позволяют сделать.

Сердце гулко колотится в ушах, паника окутывает меня ледяным покровом. Чувство беспомощности укореняется глубже, чем если бы Эйнар просто выпорол меня ремнём, хотя я и мычу от облегчения, что он решил этого не делать.

Я ныряю, с головой погружаясь в бездонную пропасть собственной порочности, в поисках зарытого в грязи сокровища — чего-то, что его не разочарует.

— Пожалуйста, — выдавливаю я, борясь с кожаной удавкой на горле. — Разнесите мне пизду… — и с торжеством, хоть меня до сих пор захлёстывает стыд, я гордо предъявляю свою находку: — Пожалуйста, Папочка.

Слово, которым я прежде никогда в жизни никого не называла. Никогда. Он прекрасно понимает его значение, всю извращённость того, что я его произношу, и я чувствую, как Эйнар вздрагивает позади меня, одновременно ещё сильнее пульсируя внутри. Самодовольно поворачиваю голову, чтобы взглянуть на него, и вижу именно то, что ожидала. Сомнения, сгущающиеся вокруг него, словно тёмные тучи, и маску господина, треснувшую от страха, что на этот раз он зашёл слишком далеко.

— Папочка, пожалуйста, — повторяю я со злорадной улыбкой, зная, что он уже не сможет ни отказать мне, ни заставить меня опуститься ниже, чем я уже опустилась. — Мне нужны вы. Я такая мокрая для вас.

Маска восстанавливается, едва он замечает моё самодовольство. Он совершенно не из тех, кто не умеет проигрывать, и гордо наслаждается моими победами — совсем как, что сейчас особенно уместно, любящий отец радовался бы тому, что его умный ребёнок обыграл его в шахматы.

— Вот моя девочка, — тянет Эйнар и размеренным движением натягивает ремень ещё сильнее, пока каждый вдох не начинает даваться мне с мучительным трудом. — Всегда готова принять вызов.

Он начинает медленно выходить из меня, и я яростно сжимаюсь вокруг него, словно пытаясь остановить, не желая расстаться ни с одним его сантиметром.

— И ты знаешь, как Папочка любит заботиться о тебе, когда ты вежливо просишь, — тягуче произносит он с ироничным весельем, давая понять, что хотя ему, как и мне, не хотелось бы оставлять это обращение навсегда, он более чем готов попробовать его один раз.

Он с силой врывается обратно, ударяясь в шейку матки и толчком подавая меня вперёд. Голова опасно запрокидывается, когда кожа ремня врезается в горло, и каждый шейный позвонок протестует против нового угла.

— Но сначала ты научишься терпению.