Читать книгу - "Я сломаю тебя - Джиджи Стикс"

как за моими официальными, так и за неофициальными фан-клубами и в курсе всего, что обо мне говорят в социальных сетях.

Он ещё и романтик и почти так же увлечён ответом Аметист, как и я.

Я сворачиваю с трассы в пространство между двумя зданиями, которое все называют «слепым пятном».

Это одно из немногих мест, доступных для заключённых, где не работают глушилки сотовой связи.

— Неважно, согласится она или нет, — бормочу я себе под нос.

— Что это значит? — спрашивает Джинкссон у меня за спиной.

— Аметист — деликатный человек, — бормочу я. — Одно дело — грязно шутить с заключённой из камеры смертников, у которой нет права на свидания, но это предложение может оказаться для неё слишком реальным.

— Думаешь, она всё это время водила тебя за нос?

Я замираю у стены, опустив плечи.

— Нет, но она, возможно, не согласилась бы с тем, что ей нравится куча извращённого дерьма, если бы знала, что есть шанс, что мы когда-нибудь встретимся.

Верно. Например, разница между тем, чтобы дрочить при мысли о Макмёрфи, сидящем у меня на лице, и осознанием того, что Боссанова каждое утро принимает свою порцию после того, как отсосёт у Монтесано.

Я не удостоиваю этот комментарий замечанием. Джинкссон — это только разговоры. Если бы Макмёрфи дала ему шанс, он бы не знал, что с ней делать.

Он переминается с ноги на ногу и делает несколько шагов назад.

— Я вас не отвлекаю.

Не обращая на него внимания, я звоню Аметист, решив ни о чём не спрашивать. К этому времени она уже должна была получить моё письмо с предложением руки и сердца, хотя почта там, где она живёт, работает плохо.

Она отвечает после пятого гудка.

— Ксеро? — произносит она своим мягким сонным голосом, от которого у меня теплеет на душе. — Я получила твоё письмо.

У меня пересыхает в горле.

— Да?

Несколько напряжённых мгновений тишины. Я молчу, не желая торопить события. Аметист не такая, как другие женщины. Она слишком нежная для этого жестокого мира. Трудно сказать, помутился ли её рассудок до или после того, как она убила своего жестокого учителя музыки, но этот поступок сломил её.

Иногда её письма ко мне полны нежности. А иногда — фантазий, достаточно мрачных, чтобы заставить покраснеть даже такого грешника, как я. Возьмите её рукопись «Рапунцель», которая читается как детская сказка, пока героиня не вступает в контакт с луной.

— Я согласна, — шепчет она.

У меня перехватывает дыхание.

— Аметист, ты понимаешь, что говоришь?

— Я выйду за тебя замуж, — отвечает она, и её нежный голос — словно бальзам для моей израненной души. — И мы проведём вместе последние часы твоей жизни.

От волнения у меня перехватывает дыхание, и я с трудом сглатываю.

— Ты покинешь свой дом ради меня?

— Я не такая уж затворница, — отвечает она с грустной усмешкой.

Но это так. За те месяцы, что мы переписывались, она ни разу не упомянула, что выходит из дома, даже чтобы купить продукты. Сначала я думал, что это из-за лекарств, от которых она чувствовала себя слишком сонной, чтобы выходить на улицу. Но когда она перестала их принимать, то максимум, что она себе позволяла, — это выпить чашечку чая со старушкой из соседнего дома.

— Я буду осторожен, — говорю я, вкладывая в эти слова всю свою искренность. — Не торопись. Это будет совсем не похоже на наш секс по телефону. Я знаю разницу между реальной жизнью и грязными разговорами.

Её дыхание учащается, и я задаюсь вопросом, не передумает ли она.

Какую Аметист я увижу, когда она придёт ко мне в тюрьму? Жертву или соблазнительницу?

Неважно. Я буду любить их обеих.

— Что ты со мной сделаешь? — шепчет она.

— Я буду обращаться с тобой так, словно ты самое дорогое, что есть на земле.

— Нет, — бормочет она. — Я не хочу, чтобы со мной обращались так, будто я хрупкая и нуждаюсь в ремонте. Я хочу, чтобы это было грубо.

Жар приливает к моему члену.

— Ты хочешь, чтобы я раздел тебя догола?

— Да, — шепчет она.

Я знаю, что это всего лишь фантазия. Аметист никогда не присылала мне фото в полный рост, потому что, по её словам, шрамы на её животе уродливы.

— Твои пальцы будут теребить мою рубашку, но я буду нетерпелив.

— Что бы ты сказал?

— Поторопись, чёрт возьми, — рычу я. — Раздевайся, или я разрежу эту чёртову одежду ножом.

Она всхлипывает, и этот отчаянный звук отзывается прямо в моём члене.

— Твои глаза метнутся к моему ножу…

— Как он выглядит? — спрашивает она.

— Восемнадцать дюймов в длину, с изогнутым лезвием. С длинной и толстой рукояткой, достаточно длинной, чтобы войти в твою сладкую киску.

— С зазубренным лезвием? — пищит она.

— Конечно. Я не удержусь, схвачу тебя за рубашку и разрежу воротник.

Она взвизгивает.

— Ты ласкаешь свой клитор?

— Д-да.

— Грязная девчонка. Кто тебе разрешил трогать себя?

— Простите, сэр.

У меня перехватывает дыхание, и я стону. Почему от звука её покорности у меня кружится голова? Потому что она особенная. Моя сломленная куколка.

— Нож разрежет твою блузку и бюстгальтер. Я проведу лезвием по этим милым грудкам. Ты и не поймёшь, смотрю ли я на то, как твердеют твои соски, или пытаюсь их отрезать.

— Не режь мне соски! — кричит она.

— Тогда я скручу их так сильно, что у тебя подогнутся колени.

— Но тогда я заплачу.

— От этих слёз я стану ещё жёстче. Я бы продолжал теребить и покручивать эти соски, пока ты не размажешь тушь. Тогда я прикажу тебе показать мне свою киску.

— О, нет.

— Ты снова трогаешь себя?

— Я ничего не могу с собой поделать.

— Отшлёпай эту киску.

Закрыв глаза, я наслаждаюсь звуком пощёчины, за которым следует сладкий вздох.

— И твоей грудью, — рычу я. — Обеими.

Она повинуется.

Я прислоняюсь к стене, и у меня кружится голова, когда я представляю, как она лежит, распластавшись, на кровати. Она обнажена, а её светлые и чёрные кудри рассыпаны по подушке. Эти идеальные сиськи подпрыгивают при каждом шлепке, а соски становятся красными.

— Хватай фаллоимитатор, — рычу я.

—