Читать книгу - "Я сломаю тебя - Джиджи Стикс"

и заставить его дрожать от возбуждения. Я хочу просунуть руку между ног и потереть клитор, чтобы испытать взрывной оргазм.

Но мои запястья связаны слишком туго. Я могу только взять его член в рот.

Трос натягивается. Посылает волны возбуждения прямо в мое лоно.

Мой пульс бьется так сильно, что его вибрации ощущаются даже на клиторе. Это напоминает мне о тех утрах, когда он звонил, чтобы поболтать о грязных делишках, и заставлял меня трахать себя дилдо.

Только в тысячу раз лучше. Мне не нужно напрягать воображение или полагаться только на его обволакивающий голос.

Слюна стекает из уголков моего рта. По подбородку. Капает на обнаженную грудь.

Я закрываю глаза. Не хочу думать о том, как ужасно я выгляжу со своим лицом, покрытым слезами и слюной.

— Смотри на меня, — рычит он, дергая за шнур.

Я поднимаю взгляд. Встречаюсь с его невероятно бледными глазами.

Его челюсть напряжена. Глаза горят от вожделения, пока он входит в мой рот и выходит из него.

Я смахиваю слезы. Сосредотачиваюсь на дыхании.

Это так унизительно.

Но я не могу насытиться.

— Хорошая маленькая призрачная девочка. — Его голос низкий, вибрирующий. — Твой ротик создан для моего члена.

Я польщена похвалой, хоть и презираю это прозвище. Киваю в такт его движениям. Это единственная возможность хоть как-то контролировать ситуацию, когда я полностью в его власти.

Он проникает все глубже. Преодолевает мой рвотный рефлекс. И дальше — в мое горло.

Я не могу дышать. Он перекрывает мне доступ воздуха.

По моему лицу текут слезы. Я пытаюсь вдохнуть, но он двигается слишком быстро и жестко, чтобы я могла опомниться.

— Вот и все, возьми все, что он может дать, — рычит он и крепче сжимает кабель.

Вот и все. Я умру. Я захлебнусь его членом.

Эйфория захлестывает меня. Перед глазами все темнеет.

На мгновение я перестаю быть одинокой отверженной затворницей. Становлюсь сосудом для удовольствия Ксеро.

С каждой неудачной попыткой вдохнуть я все глубже погружаюсь в состояние блаженной отрешенности. Я забываю о своем прошлом, о пережитой травме, о чувстве приличия. Сосредотачиваюсь на остроте ощущений в настоящем.

Я не хочу, чтобы он останавливался.

Какая-то извращенная часть моей души на самом деле хочет стать его маленьким призраком.

— Черт, я сейчас кончу, — стонет он.

Горячая сперма попадает мне в горло. Заливает рот. Стекает по подбородку.

Он вытаскивает член. Кончает мне на лицо.

Я хватаю ртом воздух. Шумно глотаю, кашляю, захлебываюсь, пытаюсь перевести дыхание. Сколько бы я ни вдыхала, это не потушит огонь в моих легких.

Ксеро продолжает поливать мое лицо спермой. Она в моих глазах, в ноздрях, в моих чертовых ушах.

— Посмотри на меня, маленький призрак, — говорит он.

Я качаю головой.

— Не могу.

Посмеиваясь, он развязывает шнур у меня на шее. Вытирает мне лицо полотенцем.

Все еще тяжело дыша и давясь, я приоткрываю один глаз.

Ксеро ухмыляется, глядя на меня сверху вниз. Его глаза все еще сверкают злобой.

— Мы в расчете? — выдавливаю я.

— Даже не близко, — рычит он. — Это только начало моей мести.

Он наклоняется, поднимает меня с колен. Ставит на ноги.

— Но сначала нам нужно разобраться с теми, кто хочет твоей смерти.

ПЯТЬДЕСЯТ ДЕВЯТЬ

Тюрьма штата Олдерни

Дорогая Аметист,

я не знаю, как тебя отблагодарить за то, что ты приняла мое предложение.

Когда начальник тюрьмы передал мне твой ответ — маленький белый конверт с твоим именем, написанным твоим изящным почерком, — у меня задрожали руки. Впервые за много лет. Я стоял посреди кабинета, сжимая конверт, и не мог его открыть. Боялся. Надеялся. Молился всем богам, в которых никогда не верил.

А когда прочитал твое «да», я заплакал.

Не стыжусь признаться в этом. Ты сделала меня самым счастливым человеком на свете. Самым счастливым грешником, самым счастливым убийцей, самым счастливым приговоренным к смерти во всей истории Нью-Олдерни.

Клянусь своей душой — той самой, которую ты согласилась разделить со мной, — что буду так нежен с тобой, как тебе нужно. Буду уважать все твои границы. Буду слушать каждое твое слово, каждый вздох, каждое «нет» и каждое «да».

Ты — мое спасение. Мой путеводный свет в этой тьме, которая окружает меня всю жизнь. Я очень дорожу тобой и твоим достоинством. Даже в те моменты, когда играю в жестокого монстра, помни: в глубине души я твой.

---

Начальник тюрьмы сделал мне последнее предупреждение.

Он вызвал меня в кабинет, включил компьютер и показал видео из социальных сетей. Ты читаешь мое письмо, Аметист. Ты сидишь перед камерой в своем любимом кресле, в розовых чулках и черном корсете, и твой голос льется, как мед.

Признаюсь, я был настолько поражен твоим сиянием и уверенностью, что едва мог сосредоточиться на твоих словах. Я смотрел на твои губы, на твои глаза, на то, как ты жестикулируешь, как улыбаешься, как хмуришься. Ты была прекрасна. Ты всегда прекрасна.

Но начальника тюрьмы интересовали не твои губы. Его интересовали слова.

Мой адвокат проверил все, что я написал за последние месяцы. Он заверил меня, что в письмах нет клеветы, разжигания ненависти или призывов к насилию. Я осторожен, Аметист. Я знаю, за мной следят.

Но начальник тюрьмы готов отменить супружеский визит, если я перейду границы. Если хоть одно слово покажется ему подозрительным, если хоть одна фраза вызовет его гнев, он запрет дверь и никогда не впустит тебя.

Похоже, Первая поправка к Конституции США не распространяется на Нью-Олдерни. Здесь свобода слова заканчивается там, где начинается недовольство начальства.

Им не нравятся аналитические статьи об американской судебной системе, которые я публикую в своих письмах. Не нравятся рассказы бывших заключенных и тех, у кого за решеткой родственники. Не нравится, когда люди начинают задавать вопросы о том, что происходит за этими стенами.

Ради нашей любви, Аметист, я умоляю тебя: не читай это письмо до моей казни.

Пусть оно останется тайной между нами. Пусть эти слова будут только твоими, только для тебя. После того, как все закончится, ты сможешь делать с ним что захочешь. Но сейчас, пока они следят за каждым моим шагом, прошу — сохрани это для нас.

---

Я отправил тебе медальон моей матери.

Это единственное, что у меня осталось от нее. Маленький золотой медальон с выгравированными инициалами и прядью ее волос внутри. Она носила его каждый день, сколько я себя помню.