Читать книгу - "Игра Олимпа: Освобождение - Хейзел Райли"

только открываю рот, а она пользуется моментом, бросается на меня и целует. Её тело прижимается к моему, и я теряю равновесие. Через несколько секунд моя спина уже лежит на холодном песке, а её горячий живот прижат к моему. Она решительно размыкает мои губы и целует до тех пор, пока у меня не заканчивается воздух.

Это лучший поцелуй в моей жизни, такой, с которым уже никогда ничто не сравнится.

Дело не только в том, что меня целует девушка, которая нравится мне столько лет. Меня целует человек, который прощает мои ошибки, молчание, попытки оттолкнуть его. Тот, кто хватает тебя, когда ты отступаешь назад, останавливает паранойю в твоей голове и ищет хоть одну хорошую мысль, чтобы доказать: ты гораздо больше всего того, что тебя сдерживает.

Психея отстраняется, но её губы остаются так близко к моим, что касаются их, пока она говорит.

— Твой разум — чертовски запутанное место, Афина. Настолько, что очень часто даже ты сама не умеешь в нём жить. Тебе нужно позволять людям быть рядом, чтобы они помогали искать всё прекрасное, что у тебя здесь внутри. — Она постукивает пальцем по моему виску. — В тебе полно чудесных вещей, о существовании которых ты даже не знаешь. Ты больше, чем пацанка, которая избивает мужчин и которую вырастил твой отец. Ты больше, чем холодный человек, который не показывает эмоций. Но даже если бы ты была только такой — кто вообще вправе решать, что этого недостаточно? Даже если бы ты была «всего лишь» такой, есть человек, которому ты всё равно нравишься. Я.

У меня вырывается дрожащий выдох.

Лучше она и не могла описать то, как я чувствовала себя всю жизнь. Запертой в разуме, который принадлежит мне, но сформирован кем-то другим. В разуме, заполненном идеями отца о том, какой я должна быть и какой быть не должна. В разуме, который я лишь отчасти считала своим, даже не подозревая, что внутри может скрываться ещё что-то. И отчаянно, почти яростно желая это «что-то» найти.

Всё ещё лежа сверху и улыбаясь своей привычной весёлой усмешкой, Психея поправляет мне парик, укладывая чёлку на лбу.

— Хочешь сегодня снова стать Солью и Перцем?

— Прямо перед всеми?

— Необязательно. Только для нас.

— Мне может понравиться.

Мы поднимаемся только после ещё одного поцелуя. Психея переплетает пальцы с моими и пускается бежать, увлекая за собой. Я кричу ей, что мы оставили туфли у воды, а она в ответ разражается звонким смехом и даже не пытается остановиться, чтобы вернуться за ними.

Мы снова проходим по дорожкам острова и возвращаемся на приём, который продолжается ещё громче, чем раньше. Музыка, кажется, стала звучать сильнее, и кто-то даже поёт. Голос Гермеса перекрывает все остальные.

Нас никто не замечает. Я не встречаюсь взглядом ни с кем из семьи, кроме Лиама. Он снова сидит за столом, рядом с Зевсом, улыбается мне, кивает и показывает большой палец. Потом указывает себе на голову, и я вспоминаю, что всё ещё в парике.

Мы незаметно уходим туда, где растут яблони и сад вокруг дома становится гуще. Музыка всё равно доносится сюда, но никто до нас не доберётся, а это главное.

На эти несколько минут мы снова превращаемся в тех девушек, которые танцевали в EUPHORIA, зажатые среди толпы пьяных и счастливых людей. Только теперь это мы — более взрослые, более осознанные.

Мы двигаемся точно так же, как тогда: кружимся, покачиваем бёдрами так, что когда-то я краснела.

Я была права, когда говорила ей, что без неё танцевать совсем не то.

Музыка звучит иначе, песни нравятся не так сильно, движения не получаются такими естественными и плавными, как тогда, когда именно она держит меня за руку, притягивает к себе и заставляет наши тела сталкиваться.

Мы танцуем вдвоём, скрытые деревьями, целых пять песен. Когда наконец останавливаемся, опьянённые смехом и немного запыхавшиеся, я обнимаю её сзади и прижимаю к груди. Психея склоняет голову и чуть поворачивается ко мне, улыбаясь.

— Соль и Перец и спустя столько лет всё ещё огонь, — бормочет она.

— Я правда по тебе скучала, — признаюсь я едва слышно, смущаясь.

Она пожимает плечами.

— О, я знаю. Поэтому и пришла тебя забрать. Хотела положить конец твоим страданиям.

Я щипаю её за бок, и она хохочет.

А потом, держась за руки, но уже без наших париков, мы возвращаемся на свадебный праздник.

Это первый вечер за всю мою жизнь, когда мой разум — спокойное место, в котором мне не страшно находиться.

Глава 8. «Я ХОЧУ ВСЁ ТО, ЧТО У МЕНЯ УЖЕ ЕСТЬ»

В культуре и мифах Древней Греции загадать желание никогда не было простым или безобидным поступком. Желание всегда существовало внутри сложной системы отношений между людьми и богами, где всё определялось равновесием, уважением и чувством меры. Переступать границы было опасно. Именно с этим связано понятие «хюбрис» — чрезмерность, гордыня, заставляющая желать слишком многого.

В некоторых случаях желания выражались через оракулов и обращения к богам, например в святилище Дельфийского оракула, где люди пытались понять, чего вообще правильно желать. Ответы часто были двусмысленными, подчёркивая тем самым, что будущее и божественную волю невозможно полностью подчинить человеческому контролю.

Поэтому для греков было важно не столько само наличие желаний, сколько умение правильно их формулировать и сдерживать, не переступая границу между человеческим и божественным.

Афина, двадцать пять лет

— Тут так холодно, что моча замерзает ещё до того, как долетит до унитаза, — объявляет Гермес, возвращаясь из крошечного туалета в кемпере.

— Мы в Исландии. Не знаю, чего ты ожидал, когда мы предупреждали тебя про лютый холод и пронизывающий ветер, — скучающим тоном отвечает Аполлон. Он сидит на маленьком диванчике и смотрит в окно.

Гермес таращит глаза и показывает на себя с головы до ног.

— На мне термобельё, флисовый свитер, лыжные штаны и ветровка. Мы вообще-то ещё и внутри, господи, что мне, блядь, сделать, чтобы не лишиться пальцев на руках и ногах? Я даже посрать не могу — задница немеет.

Хайдес вздыхает.

Гермес тут же идёт в новую атаку, и лицо у него озаряется. Он указывает на что-то на столешнице в кухонном уголке.

— Можно разогреть булочку и засунуть её в трусы. Как вам идея?

Устав от его жалоб, которые продолжаются уже третий день, я хватаю шерстяной плед и швыряю в него. Ткань обматывается вокруг верхней части туловища и закрывает половину лица.

— Спасибо, — глухо бормочет он.

Хейвен и Психея тут же бросаются ему на