Читать книгу - "Похождения Вечного Принца - Михаил Ефимович Литвак"

испортил вам жизнь, то себе он ее испортил еще больше. Может, это вас успокоит в трудную минуту. – М.Л.)

Но все же она находила время встречаться и со мной. Видно было, что она изнашивалась. Она все делала крайне добросовестно. На дежурствах никогда не спала. Могучий ее организм, конечно, подтачивался. Я это понимал, мне и сейчас стыдно, когда я пишу эти строки. (Конечно, поведение Вечного Принца далеко от идеального, но кто мешал Золушке послать его ко всем чертям и жить так, как ей хочется. Нет, все-таки сценарий у каждого находится в его собственной голове, и нечего ссылаться на других людей и обстоятельства. Может быть, поставила бы она ребром вопрос, так и определилось бы все. Не думайте, что я хочу оправдать Вечного Принца. Главный подонок – это он. Однако нужно уметь себя защищать. Ведь для хлопка нужны две ладони. Хочу написать книгу с названием «Не давай себя в обиду». Не знаю, дойдет ли до этого очередь. – М.Л.)

Апрель 1964 года. Смерть отца

После Сочи я поехал в Ленинград на несколько дней. 1963 год был знаменателен тем, что была засуха, потом недостаток хлеба, особенно белого. Была в моде тогда песня, которую пел ребенок звонким голосом. Малыш нарисовал небо и солнце и после этого стал расхваливать свой рисунок. Припев был: «Пусть всегда будет солнце, пусть всегда будет небо». Потом еще что-то должно было там быть. Так в народе говорили, что из-за этой песни все выгорело. Для нас это обернулось большой бедой.

Отец, как я уже писал, с 1946 года болел язвенной болезнью. В 1962 году его неплохо подлечили, но честно предупредили, что без операции не обойтись и лучше ее сделать сейчас, когда самочувствие хорошее. Он же панически боялся операции, к тому же на данный момент чувствовал себя неплохо. От операции он отказался. Я не смел настаивать, хоть и увлекался хирургией, так как не очень понимал опасности положения. Дело в том, что у него почти ежегодно возникали язвы в двенадцатиперстной кишке. Потом под влиянием лечения они рубцевались, но эти рубцы делали отверстие из желудка в двенадцатиперстную кишку все уже и уже. Желудку приходилось все с большей силой проталкивать далее пищу. Больному приходится переходить на нежную, почти жидкую пищу. Питание становится неполноценным. Рано или поздно у желудка не хватит сил протолкнуть далее пищу и начнется голодание. Если не прооперировать, то человек просто умрет с голоду. Не смогли ему это объяснить ни я, ни его врачи.

Все было ничего до осени 1963 года, когда вследствие неурожая исчез белый хлеб, мука и все необходимые отцу продукты. Несколько дней обычного питания привели к резкому обострению. После поездки в Ленинград я привез необходимые продукты и уехал на службу, но обострения избежать не удалось. Мой отец быстро терял в весе. И уже в состоянии крайнего истощения согласился на операцию.

На семейном совете мы решили оперировать в нашем институте у лучшего тогда хирурга Профессора, хотя можно было бы прооперироваться у нас в госпитале. Но магия института и профессорства сделала свое дело, тем более что они вместе учились на одном курсе, и Профессор взялся его оперировать. Пытались его как-то укрепить, но он худел и слабел все больше и больше. И его прооперировали где-то в конце марта.

Я приехал на третий день после операции по телеграмме, не написав даже рапорта. Чувствовал он себя тогда неплохо, говорил, что исчезла какая-то большая многолетняя тяжесть. Когда я зашел в палату, где он лежал, я понял, что допустил большую ошибку. Не нужно было оперировать его в институте. Нужно было, конечно, оперировать у нас в госпитале.

Хочу заметить, что положили его в лучшую палату. Но всеобщая грязь, всеобщая абсолютная незаинтересованность и невнимание персонала… К нам, как к врачебной семье, относились еще более или менее, к остальным – отвратительно. Были ужасающими и общие условия. После хорошо оборудованного и ухоженного госпиталя все это выглядело ужасно. Врачи не замечали, насколько у них все плохо, ибо в периферийных больницах было еще хуже.

Меня тогда несколько беспокоило, что у отца была совершенно нормальная температура. Это было следствием креативности. Если больной не ослаблен, то температура обязательно будет в районе 37,5 градуса. На пятый день наступила катастрофа. Он стал чувствовать себя хуже, появились боли. Я приглашал дежурных врачей, они разглагольствовали, говорили, что их исследования говорят, что это воспаление вокруг шва, ничего страшного нет, назначали наркотики и ничего не предпринимали. Профессор уехал на несколько дней. Когда он вернулся, то сразу же подошел к его койке. Он понял, что произошло. Вскрыл послеоперационную рану практически без обезболивания. Через закрытую дверь я слышал крики отца.

Далее я уже понял все сам. К пятому дню, когда швы уже перестают держать, у отца не произошло заживление, швы кишечника разошлись. Содержимое кишечника вылилось в брюшную полость, и развился гнойный перитонит (воспаление брюшины), что для него было смертельно. Отец старался реже пользоваться морфием, но когда я понял, что все уже кончено, то я сам вводил ему морфий под видом какого-нибудь другого вещества. Случилось это после того, как ему стало особенно больно, и когда до его сознания дошло, что он умирает, он в отчаянье крикнул: «Жить хочу!» Крик был тихий, хотя кричал он изо всех сил. С тех пор я ему регулярно вводил морфий. Вены у него быстро становились все меньше. Сестры не справлялись. Последние внутривенные инъекции делал я сам. У меня как-то получалось. Во время одной из них он крикнул: «Жить хочу» До сих пор еще в голове у меня стоит вся эта картина и слышен крик. После морфия он даже улыбался. Под утро после одной из инъекций он и умер во сне, не дожив до 52 лет 7 дней. Пришли санитары, написали на бедре его паспортные данные и увезли в морг.

Мы, уставшие от нескольких бессонных ночей, плохо соображали. Понятно, что мы были все время при нем. Не знаю, как мама, но я точно находился неотлучно. Совершенно не могу вспомнить, где я отдыхал, как питался, но зато как на картинке вижу, как он лежал, где была голова, где ноги, как был накрыт. Последние два или три дня, когда уже все стало ясно, он был в одиночной палате, а может быть, там и была еще одна или две койки, но просто никого не клали на них, я точно не