Читать книгу - "Похождения Вечного Принца - Михаил Ефимович Литвак"

о вас, как отрицательному, так и положительному, учитываете это мнение, но не считаетесь с ним.

5. Вы избавились от слова «неудобно».

6. Вами управляет слово «вынужден», а не «должен».

7. При неудачах вас беспокоит чувство досады, а не вины.

8. При необходимости вы можете перетерпеть, но не терпите, если в этом нет необходимости.

9. Неудача вызывает у вас злость, а не тоску.

10. Вы подчиняетесь целесообразному, а не общепринятому.

11. Неожиданности вы встречаете с интересом, даже если они неприятные.

Только при этих условиях можно планировать великие цели и большие свершения. Помните, что на вершине дует сильнее. Но нет затхлости болота. Для того чтобы получать удовольствие от свежего ветра, нужно самому карабкаться в гору. В процессе этого карабканья вы приобретете силу и закалку. Тогда вас с вершины не сдует.

По блату вас, дорогой мой читатель, конечно, могут занести на вершину, но я не думаю, что вы будете чувствовать себя уютно. Маленькая заметка. У начальников, которые сидят не на своем месте, больше протерт левый поручень кресла. Они держатся за место, опираются на поручни, даже тогда, когда подписывают бумаги правой рукой. Левая рука протирает поручень.

Беда Вечного Принца оказалась в том, что он не вполне был готов к пребыванию на вершине. – М.Л.)

Все постепенно становится на свои места

Итак, я решил отдохнуть. Используя свои связи, я добился путевки в один из престижных кисловодских санаториев. Понял, что отдыхать так, как прежде, я разучился. Я думал завести какой-нибудь курортный роман. Кстати, не столько для секса, сколько для времяпрепровождения. Пригласил пару раз подряд на танец более или менее приятную, с претензиями на ум и красоту женщину. Начал обычные идиотские разговоры. Она им благосклонно внимала. А потом, когда объявили белый танец, пошла приглашать другого. Ну, хоть бы более интересного, чем я. Мне стало скучно. Какая-то примитивная психологическая игра в «Динамо», или дура первостатейная. Естественно, больше я к ней не подходил.

Я там, в конце концов, организовал группу психологического тренинга. Все-таки общество у нас кое-какое подобралось. Целью его была физическая подготовка. Но до конца срока мне так добыть не удалось. Стало предельно скучно. В сентябре у нас было совещание главных психотерапевтов области в институте, где покоилась моя диссертация. Профессор-неврозолог спросил меня, как у меня идут дела с диссертацией. Я сказал, что собираюсь передать ее другому рецензенту. Он мне посоветовал не позориться, и подать ее на защиту в другой институт. Я спросил, готов ли он стать моим оппонентом. Он тут же согласился, а у меня глаза на лоб полезли: ведь всего два месяца назад он дал уничижительную оценку моей работе. Ну и нравы в верхних эшелонах научного мира! Конечно, я ему ничего не сказал.

Я обратился к Гномику, который продолжал руководить моей работой по теме ГКНТ (Государственный комитет по науке и технике). Он посоветовал мне подать на защиту работу в Сибирские Афины и растолковал мне всю ситуацию. Оказывается, Оптимист, когда работал в другом городе, сильно «наследил». Используя свои связи, он хотел встать на место заведующего кафедрой, который уходил на пенсию. Добиваясь этой должности, он вел себя не вполне этично, да и не показал себя знающим психиатром. Его конкурент был учеником профессора Вучко, и фамилия Оптимиста была «красной тряпочкой» для него. Так что там мне ничего не светило.

Может быть, все было бы иначе, если бы консультантом и научным руководителем значился Гномик, ибо его авторитет в научных кругах был очень высок. Нет, все-таки в высоких сферах науки есть достойные ученые, и их там больше, чем в нижних слоях. Но и вверху дерьма хватает. Только дерьмо это какое-то особенное, отшлифованное манерами, формой, которая иногда принимается за суть. (Простите Вечного Принца. Он еще в эмоциях. Форму тоже нужно соблюдать. На одном содержании не продержишься. Большинство членов диссертационных советов в сути дела диссертантов не очень разбираются. Вот они и обращают внимание на форму. Но все-таки и хорошее содержание должно быть хорошо оформлено. Вот и эту книгу редактор будет чистить, чтобы придать ей соответствующую форму, иначе, дорогой мой читатель, ее трудно будет читать. И очень важно, кто научный руководитель. Если научный руководитель авторитетный и принципиальный ученый, то, действительно, членам ученого совета легче ориентироваться в работе. Авторитет и принципиальность Гномика были известны. Никогда он не выпускал незрелых работ. Вот почему вы не очень обращайте сейчас внимание на оценки Вечного Принца. Ему было несладко. – М.Л.)

Я теперь понимаю, что Оптимисту очень уж хотелось иметь лавры научного руководителя. Ведь он только что приступил к заведованию кафедрой. Когда я провалился, надо отдать должное, Оптимист дал согласие на смену научного руководителя. Далее за мою судьбу взялся Гномик, все сразу чудесным образом изменилось. В конечном итоге, он, к моей радости, стал научным руководителем. Он же нашел мне консультанта, профессора Баросину. К слову, я несколько лет назад присутствовал на ее защите докторской диссертации. Она сказала такие слова, от которых мне стало тепло на душе: «Вы наш советский Фрейд». Это было уже второе сравнение с великими. Ранее московский доцент сравнивал меня с Хорни. Гномик, кстати, заказал мне статью и предупредил, чтобы она была без соавторов: «Я паразитов в науке не терплю». Это была моя первая большая статья, которую опубликовали в международном медицинском журнале на четырех языках: русском, английском, немецком и французском. Это уже было признание.

К этому времени мне уже стало скучновато ездить на традиционные научные конференции. Все наши корифеи говорили одно и то же, часто с одними и теми же интонациями и всегда с большим апломбом и пренебрежительным отношением к чужому мнению. Молодежь на трибуну допускалась весьма избирательно и только та, которая ходила под корифеями. Мы, плотва, должны были быть довольными тем, что слушаем звезд и что опубликованы наши тезисы. В материалах конференций публиковалось большое количество работ. Все это был информационный шум. Стоящие работы там были, но их было трудно найти. Большинство участников съездов и конференций тусовалось в коридорах или просто уезжали по каким-то своим делам.

Начинающим нужно было пробиваться. Тогда я, не хочу сказать, что свободно, но, преодолевая не зависящее от меня волнение, напрашивался на выступления в прениях. Иногда даже удавалось делать доклады, ибо многие из заявленных докладчиков на конференции не приезжали. А меня, как обычно, в программу устных докладов не включали. Постепенно вылезать на трибуну мне становилось все легче и легче. И все же волнение еще долго сохранялось, что, конечно, отрицательно сказывалось