Читать книгу - "Похождения Вечного Принца - Михаил Ефимович Литвак"

зрения, грандиозная, хотя он сам, пожалуй, не понял ее значения. С практикой он это не связал. Работа проводилась на собаках и была садистической. Один эксперимент я видел. Собаку били молотком по бедру (соматическое заболевание). Психоз у нее не развивался. Собаке вводили адреналин (модель стресса). Психоз не развивался. Но когда одновременно ее колотили и вводили адреналин, наступало состояние, подобное шизофрении. Это мы наблюдали и на практике, когда на фоне гриппа у больных развивался психоз.

Появлялся он у нас крайне редко. Часто уезжал в Москву. У него были какие-то связи. В деньгах он не нуждался, Его отец в свое время был очень богатым человеком. Такое впечатление, что он жил его запасами. Отец его был еврей, а мать русская. Он был на фамилии матери и по паспорту был русским. Иначе тогда было бы ему очень трудно. Даже артисты так поступали. Наверное, Андрею Миронову, нашему всенародно любимому артисту, было бы труднее, если бы его фамилия была Менакер (по отцу).

За два года он набрал материал. Докторской не закончил. Был он достаточно гиперсексуален. Истории его выходили наружу. За год до моего устройства на работу он потерпел аварию на своей машине (тогда машина была редкостью). С ним были две девушки и наш Профессор. Оптимисту, говорят, досталось больше всего. Коллеги мне говорили, что после травмы он стал еще более несерьезным Психиатрию он не знал и не скрывал этого. Не знал он, по-видимому, глубоко и патофизиологию. Но у нас он считался хорошим патофизиологом, а среди патофизиологов – психиатром.

Так вот, после окончания института он стал работать ассистентом в одном из городов Подмосковья. Ехал он туда, чтобы потом там стать заведующим кафедрой, но сделать ему это не удалось. Его довольно быстро раскусили. И его московские связи не помогли, хотя он и интриговал. Узнал я об этом позже. Сам же он рассказывал о своих методах работы, не таясь. Он всегда приходил к власть имущим с подарком, но денег не давал. Приносил цветы, которые помещал в хрустальную вазу. Дарил папиросы в серебряном портсигаре. В общем, он был очень милым парнем. Отказать ему было трудно. И практически все помогали ему, кто как мог. Кто-то выполнял одну серию исследований, кто другую. Давал он и мне текст своей работы. Я тоже делал какие-то замечания. В общем, отношения у него со всеми были дружеские. Милый парень, да и все тут. Не скрою, мне тоже приятно было с ним общаться. Обо всех он всегда отзывался хорошо. Врагов практически у него не было. Но трудяги и убежденные коммунисты его недолюбливали.

В 1969 году определилась тема моей работы. Все то, что я делал, вошло в большую обзорную статью по микроэлементам, куда мы соавторами не входили. Немножко екнуло, но не очень. Все-таки весь отпуск угрохал. В конце концов определилась тема моей научной работы. Я как самый активный выбирал первым. И выбрал тему: «Исследования микроэлементов в физиологических жидкостях у больных шизофренией в дефектных состояниях». Именно здесь было больше всего собрано материала, да и добрать необходимый материал было легче всего. Каждый второй больной на психиатрической койке был шизофреником. (Вот она порочность диссертационной системы. Не наукой занимался Вечный Принц, а написанием диссертации. Как я уже писал, вариантов у него не было. Защитит или не защитит, все равно ему будет плохо. – М.Л.) Эту работу даже вставили в план института.

Еще одна радость была для меня. Меня с группой наших новых врачей, кроме Мыслителя, стали привлекать к педагогической работе. Это было для меня большим праздником, которого я долго ждал. Я еще раз посетил занятия наших преподавателей и с воодушевлением проводил свои. По-моему, у меня что-то получалось. Так, три студента из моей первой группы стали психиатрами. Один из них даже некоторое время возглавлял психиатрическую службу города.

Но самое главное, что это послужило для меня толчком к более углубленному изучению предмета. Уже тогда я понял, что хорошим специалистом становишься только тогда, когда умеешь научить кого-то другого. Еще меня стал привлекать мой друг Артист, для чтения лекций в пединституте, университете (патопсихология) и школе милиции (судебная медицина). Вообще, когда много раз повторишь одно и то же, да и начинаешь кому-то это разъяснять, сам начинаешь все это лучше понимать. Одна была жалость, что эту работу нам не оплачивали. Не то, чтобы у меня была острая необходимость в деньгах. Просто мне хотелось получить за это деньги. Размер их был незначителен, но это были святые деньги. Мне бы молчать, но я об этом высказывался вслух. Знаю, что эти мои слова дошли до Профессора. Он расценил это как алчность.

Появились некоторые шероховатости. Профессор ко мне охладел и уже нередко поругивал. Долго я думал об источнике этого. Боюсь, что это работа моей Звездной сестры. Все-таки она была подругой жены Профессора. Я заметил, что Профессор меня поругивал все чаще и все крепче. (Да, это была серьезная ошибка. О начальнике, как о покойнике, если говоришь, то всегда надо говорить хорошо. Любое плохое слово до него дойдет в явно преувеличенном виде. – М.Л.). Вначале я расстраивался, пытался работать все лучше и лучше, но, как писал Вольтер, «заслуги остаются в передней, а подозрения проникают в кабинет». В конце концов, эти преследования сыграли для меня положительную роль. Его любимчики достигли гораздо меньшего. Но в то время я был от него все-таки в восхищении. Я даже думал, как Манилов, что очень хорошо было бы, если бы наш Профессор стал главным психиатром Советского Союза.

Шероховатости были и в семье. Золушка училась в институте. С мамой встречались редко. В основном на дачном участке. Но я получал меньше внимания и ласк от Золушки, чем мне бы хотелось. Претензий, правда, не предъявлял – учеба, маленький ребенок. Жил я тогда в истинной моногамии. Все, что Золушка ни делала, меня устраивало, но только чего-то было мало. (Конечно, уже тогда нужно было разобраться в ситуации. Ведь любые большие неприятности начинаются тогда, когда не улажены маленькие. Нет мелочей, особенно в семейных отношениях. – М.Л.)

Были проблемы и с сыном. Он иногда капризничал. Мы тогда говорили, что это, наверное, чужой мальчик. Через какое-то время он начинал вести себя так, как нам нравится, и мы успокаивались. (Вот оно, воспитание: «Я такого тебя не люблю». Это приучает детей либо к лицемерию, либо к протесту. Часто лицемерие у нас называют правилами приличия. – М.Л.) Да и болел он все-таки довольно часто. (Может, поэтому и